– Согласно этой гипотезе, – продолжал он, – время – организующее начало материи, оно вдохнуло в нее жизнь, оно – бог, которого ты призываешь на помощь. Хорошо, но для того, чтобы оно могло организовывать, оно должно быть односторонним, так ведь? И опять мы подходим к понятию о неравновесии Вселенной. И к вопросу, почему пространство будет иметь три измерения, а время только одно. Верно, есть кое-какие доказательства. Живые организмы, например, как биолог, ты это знаешь, в большинстве своем левовращаются. Бытует мнение, что они ориентированы на положительное направление времени. Приспособились, чтобы использовать его направление как дополнительный источник энергии. Однако мое мнение – это нарушение симметрии. Глупости, не только мое. Я хотел сказать, что вот сейчас здесь мы как бы становимся свидетелями именно какой-то симметрии. Мы с тобой как бы излучаем поглощенное некогда нами время обратно. Ты, кажется, это хотела сказать? Впрочем, это мистика, человеческий мозг всегда был способен работать во всех направлениях. Наше сознание не признает понятия «сейчас», оно непрерывно снует взад-вперед между нашими воспоминаниями и нашим представлением о будущем.

Он часто говорил так и со студентами тоже, с таким чувством, что теория, которую он им объясняет и его собственные возражения относительно нее одинаково несостоятельны.

Альфа слушала, внимательно глядя на него. Он успел полюбить эту ее манеру. В ее аметистовых глазах сквозило страдание.

– Ох, ну и мешанина же у меня в голове! – сказала она чуть погодя.

Он простил ей, что не вступала с ним в беседу. Не беседы ей были нужны, а утешение и надежда.

– И все-таки, ты сядешь наконец рядом? – спросил он.

– Не надо! – проронила она, хотя и была готова уступить, однако он не стал настаивать.

Отпил немного вина – теплого и желтоватого, как окружавший их воздух, поставил бокал на пол и вытянулся на матраце. Немного помолчал и заговорил:

– Я не мог дать тебе то, в чем ты нуждалась. Но я не помню, чтобы какая-нибудь женщина доставляла мне столько счастья.

Она привстала с шезлонга, но все равно не подошла к нему.

– Я тогда тоже так думала: какой мужчина! Сколько счастья дает он мне!

– А он оказался обыкновенным дешевым фрайером? Впрочем, когда это «тогда»?

– Все мы дешевые фрайера, – грустно сказала Альфа, и вероятно, тоже уж точно не помнила, когда все это было. – Не умеем мы хранить счастье.

– Как будто его можно законсервировать или записать на кассету как музыку.

– А почему нельзя?! – взбунтовалась она.

– Потому что иначе убьешь его. Оно живое целое. А вот относительно дешевых фрайеров ты права. Или скорее – невежд. Где она, эта педагогика, которая бы учила нас, как хранить счастье. Ну да ладно, продолжай.

– Что?

– Свои откровения. Когда начало исчезать твое счастье? Сознайся, уж не с той ли минуты, когда мы обустроили яхту? Или я опять что-то путаю?

– Оно продлилось еще немножко, – сказала она и умолкла.

Молчание женщины говорило о том, что она не может или не желает определить границы счастья.

– Когда оно исчезло? Вспомни, это очень важно! – настаивал он, подталкиваемый неожиданно пронзившей его болью – болью по утраченному.

– Не знаю. Наверное, когда поняла, что мы дошли до какого-то предела, что дальше нет ничего, что нам нужны все эти игры, шампанское, ритуалы, чтобы продлить удовольствие.

Он вздрогнул, услышав почти дословное повторение его собственных мыслей, и увидел происходящее как бы с высоты рубинового сигнального фонаря.