Началось все со странного паломничества — люди ходили вокруг дома, перешептывались, пытались заглянуть в единственное окно. Утро следующего дня принесло неожиданные изменения в виде нескольких корзин с едой, число которых росло с каждым часом. «Тебя еще за ту драку не закрыли, а уже передачки понесли», — пошутила Лена.

Психокинетик после истории с молотом целые сутки лежал в полубреду, иногда приходя в сознание. Лена обкладывала его голову холодными мокрыми тряпками, объяснив потом, что не хотела, чтобы у него мозг закипел. Черт ее знает, шутила или говорила всерьез. Но очухавшись и поев, Иван понял, что чувствует себя намного лучше, чем после первого пробуждения в этом диком мире.

Он внимательно слушал стражников, переговаривающихся за дверью, и замечал, что редко, но у тех проскакивают знакомые ему слова. Вроде, даже на английском. Позже, когда Лена обучала его тонкостям местного языка, Иван понял, что их наречие очень напоминает английский и французский из его родного мира. Вообще обучение давалось довольно легко. Иван даже начал сожалеть, что там, дома, никогда не интересовался языками — оказывается, у него такие незаурядные способности. Правда, как объяснила Лена, дело даже не в предрасположенности, все гораздо проще — те, кто испытал на себе воздействие Шлема, в принципе, «более понятливые». Мозг уже начинает работать, используя свои потаенные ресурсы, и любое обучение проходит в разы быстрее, чем до Сеанса.

Сначала эта новость немного расстроила Ивана — получается, никакой он не особенный — но потом он поразмыслил, что их тут таких всего двое, и не стал спешить открещиваться от своей уникальности.

Все это время парочка почти не выходили наружу. Только за едой, расставленной крестьянами в несколько рядов, или к выгребной яме. Они, несмотря на стражу (снятую на второй день), пленниками не были. Но по совету Иллиана, из дома пока лишний раз не высовывались. Вообще этот самый Иллиан Ивану понравился — спокойный, с умными добрыми глазами. Такой прям инженер-конструктор в третьем поколении, если не брать во внимание меч, доспехи, и накинутое сверху пончо — которое, как позже узнал психокинетик, называлось сюрко. После бунта Лейтли, такая была у него фамилия, слушал Ленин рассказ внимательно, не перебивая и ничего не уточняя, и только когда она закончила, тот стал засыпать ее вопросами. Ваня тогда еще ни слова не мог разобрать и, убаюканный тихим диалогом, уснул.

В общем и целом, Иллиан внушал доверие, хотя Иван, честно, не понимал, какую цель преследует рыцарь, но других приятелей или хотя бы хороших знакомых у пришельцев не было. Когда Лейтли пришел к ним в этот раз, психокинетик уже худо-бедно мог сказать несколько слов и, вроде бы, рыцарь его даже понял. А вот сам Иван мало что разобрал из речи Иллиана, и Лене пришлось серьезно попотеть, чтобы пересказать все слово в слово.

Больше всего, конечно, потрясла легенда о его божественности, которую Иллиан и собирался обыграть. Теперь Ивану хотя бы стала понятна вся эта заваруха с нашествием паломников и кучей тухнущих на улице продуктов. Он при жизни стал у местных нечто средним между Лениным и Якубовичем. К его мавзолею не только ходили, но и таскали массу гостинцев, не подозревая, что никакого сектора «Приз» на барабане не будет.

— И что теперь делать? — спросила Лена, переведя ему все сказанное Иллианом. Сам рыцарь терпеливо сидел и смотрел на них.

— Ну к этому феодалу все равно идти придется, — ответил Иван. — Просто так нас отпускать не собираются. А если и отпустят, то дойдем мы до следующей деревни или города, а там что?

— Значит сходить к лорду?

— Ну а что? За просмотр ведь денег не берут.