Меня учили импровизировать — импровизировать в предлагаемых условиях. Когда почувствовал, что пора переходить к активным действиям, то, вскинув руки вверх, кликнул картавым фальцетом:

— Борис Абрамыч, батенька! На секунду-у-у!..

От моего вопля мифический коллега, должно быть, пригвоздился на месте, а два исполнителя непроизвольно принялись поворачивать головы, словно желая глянуть на «батеньку», находящегося за их спинами.

Ускорив шаг, я нанес по беззащитным глоткам удары — нанес их локтями, совершив при этом резкий поступательный скок вверх. Такой боевой прием в «Салюте-10» назывался почему-то: «Песнь о родине». Быть может, по той причине, что тот, кого настигал такой лечебный хук в горло, хватался за него, как тминный тенорок в Большом театре, пытающийся выдавить из себя хоть какой-нибудь живой звук. Впрочем, это касалось тех, кто не терял сознание. Чаще всего, если сила удара не щадящая, то жертва отправлялась исполнять арию уже на паперти преисподней.

Разумеется, щадить врага я не мог — равно как он не пощадил бы меня. Харкая сгустками лабазной крови и суча ногами, две фигуры обвалились на казенные стены. Медсестричка ахнула и хотела кричать от испуга.

— Тсс, — сказал я, зажимая ей рот. — Они искали Левина? — И, получив утвердительный кивок, сообщил: — Они хотели убить его. Понимаешь? Мы должны спасти Петю. Как тебя зовут? — и снял ладонь с её лица.

У медсестры было скуластенькое личико, забрызганное веснушками. Она трудно глотнула и назвала свое имя:

— Мила.

— Милая людям, — улыбнулся. — А я Дима. У нас мало времени, Мила, предупредил.

Не знаю насколько я был убедителен, но девушка последовала за мной, оглядываясь, правда, на бывших спутников, точно поверженных громом среди ясного неба.

Наше явление в палате поначалу обрадовало Петю Левина, потом озадачило до крайней степени, когда я, прихватив его за тулово, дернул из кровати.

— Вы с ума сошли? — запротестовал. — Милочка, что происходит? Я же хочу только по-маленькому…

— Петенька, тебя хотят убить, — отвечала простая, как ивановский ситец, медсестричка.

Гениальный компьютерщик потерял дар речи и пока приходил в себя я успел накинуть на него пижаму и вытолкать взашей из палаты.

Медсестра, привыкшая к экстремальным условиям, вела себя без паники и здраво, указывая путь к спасению. По бетонной лестнице мы сбежали в подвал, похожий на катакомбы, и помчались по нему. Петя Левин держался молодцом, несмотря на известную неполноценность тела.

— Куда бежим? — поинтересовался я скоро. — Не в Америку ли?

— Не, — медсестричка Мила не поняла моей шутки «второй свежести», — на стоянку.

Наверное, нам повезло — повезло во всех отношениях. Это я понял, когда старенький «Фольсфаген», похожий на горбатенького жука, куда наша троица с трудом упаковалась, выкатил за территорию знаменитого богоугодного заведения. Оглянувшись, заметил: к парадному подъезду центрального корпуса, нарушая все инструкции, подмахивают три джиповых коробки и оттуда десантируются люди в темной военизированной форме.

— М-да, — только и сказал я.

— А почему они меня хотят, — вскричал Петя Левин, — убить? Что я им сделал, гадам?

— А вот это я и хочу узнать, — и обратился к медсестре, крутящей рулевое колесом с невозмутимым видом: — Не страшно, Мила?

— Страшно, — передернула плечами, — а что делать? — И поинтересовалась: — Ехать-то куда? Или будем катать по Садовому?

Вопрос был своевременный, и я спросил у нервничающего хакера, имеется ли у него надежный товарищ? Петя Левин завредничал: какой-такой товарищ? Нужен компьютерщик, пояснил, есть идеи.