— Приходил, — вспомнил господин Хинштейн. — Курьер от Аллочки.

— От Пехиловой? — решил уточнить.

Да, именно от неё явился молоденький курьер, которому и были проданы негативы, где был изображен я во всей, так сказать, боевой выкладке.

— Алла Николаевна вам сама позвонила?

— А зачем? — удивился Михаил Соломонович. — Курьер нам хорошо известный.

— А разве вы не отдавали раньше снимки?

— Аллочке?

— Именно ей.

— Не все, — скромно потупил глаза и признался. — У меня, молодой человек, своя коммерция. — И заметил. — А вы, должно быть, произвели впечатление на женскую натуру.

Выяснилось, что потертый жизнью мастак ладит свой маленький бизнес тем, что приторговывает «левой» продукцией: информацией и картинками. Имеется определенный круг клиентов, не желающих переплачивать клубам по интересам большие комиссионные.

— И Пехилова, так понимаю, пользовалась вашими услугами?

— А как же, голубь! Не так часто, как хотелось, женщина она деловая…

Я прервал собеседника вопросом: кто явил инициативу по моей кандидатуре, он или она? Дряхленький еврейчик глянул на меня слезящими глазами, шумно высморкался в рукав рабочего халата и признался:

— Я.

Я посмотрел на человечка из библейского племени настолько убийственным взглядом, что он, поперхнувшись, признался:

— Простите, мне надо отойти-с, — и с жалкой улыбкой кинулся в сторону клозетного водопада.

Подобное беспомощное признание сняло с меня опасное напряжение. Беглым ударом я бы освободил потравленную перхотью и бессрочным страхом плешивую душонку, однако возвратило бы это к жизни моего товарища?

— И сколько вы, Михайло Соломоныч, заработали на мне? — спросил после, находясь уже в пыльном коридорчике.

— Разве это деньги, молодой человек, — обреченно вздохнул и признался: тридцать условных единиц.

Все те же тридцать звякающих почти две тысячи лет проклятых сребреников. И с этим ничего нельзя поделать, ничего, кроме как выжигать измену каленым железом.

Я заставил себя сдержать эмоции. Какие чувства могут быть на войне? Задав ещё несколько конкретных вопросов порнографическому человечку и его подельнице, я получил исчерпывающие ответы. Мои вопросы касались госпожи Пехиловой. Из ответов заключил, что Нью-Йорк и его окрестности живут своей содержательной жизнью, а исполнительный директор ТОО «Russia cosmetic» своей и где-то рядом, может быть, на соседней улочке Сивцек Вражек. Если, конечно, не плавает питательным для рыбок брикетом в Москве-реке. Что касается молоденького курьера, он частенько навещал фотоателье по деликатным вопросам, и наша полтавская Моника прекрасно знала его имя и фамилию.

— Так это… как его… — вспоминала, туповато пялясь на потолок, где угадывались иероглифы паутины. — Имячко-то Сеня, а вот фамилия… такая… с заковыркою.

— Иванов? — нервно пошутил я.

— Не, — захихикала, пухля чувственные уста.

— Петров?

— Не

— Сидоров?

— Во-во, — обрадовалась. — На «сэ»: Сендык.

— Как?

Именно так — Сеня Сендык, подтвердила очаровательница, курьер любил гонять индийские чаи с ней и пряниками пока закреплялись фотки и однажды похвастался фамилией: одна она такая, сказал, на всю Москву и Московскую область. И я поверил хлебосольной барышне. Иногда позволяю себе такую слабость: верить лживым пленительным созданиям.