– Зачем? – удивилась девушка. – У нас дети сознательные, знают, что можно говорить, а что не надо.

– Эх, Елизавета Александровна, – я грустно усмехнулся. – Недооцениваешь ты слабоумие и отвагу некоторых индивидов. Мои, например.

– Ты чего задумал? – подозрительно уставилась на меня девушка. – Семен, пожалуйста. Давай без выходок. Ты понимаешь, что меня из комсомола турнут, если ты что-нибудь учудишь. Там же люди из Москвы приехали! С самого верху!

– Все будет нормально, – я оставил шутейный тон. – Тебя подставлять я не буду, я не такая скотина. Просто предложу космонавтам кое-что в рамках популяризации космоса. Согласятся или нет, уже их проблемы. Но обещаю, сделаю все тихо, чтобы больше никто ничего не знал. Подойду после выступления. Все в порядке будет.

– Ну, Семен, если бы не… – начала было комсомолка, но оборвала себя. – Извини. Я не должна была.

– Забей, – отмахнулся я, – я тебя прекрасно понимаю. И если хочешь – уйду. Без обид. Это я только выгляжу как гопник, но немного в жизни разбираюсь и подставлять тебя не хочу.

– Ладно, пойдем, – решилась Елизавета. – Только я тебя умоляю, при всех не вылезай. Я тебя потом подведу. Но ты мне должен будешь!

– Все что могу, – я аж расцвел. – Хочешь, песню подарю? Которая про комсомол и весну.

– Хочу, – тут же среагировала девушка. – Но не эту, эту уже у нас все слышали. Ждут, когда запишешь в хорошем качестве. А с тебя новая. Тоже про комсомол.

– Да не вопрос, – я быстро перебрал в голове песни, которые помнил, но еще нигде не использовал. – Выбирай или про орлят, которые учатся летать, или я – комсомол. Сразу предупреждаю, первая лучше, но там иносказательно все.

– Обе беру! – чисто по-женски решила вопрос комсомолка. – Потом слова запишешь. Все, пошли, а то времени совсем нет!

На удивление, встреча мне понравилась. Космонавтов было трое, и через месяц они собирались лететь на станцию «Мир». В отличие от нас, страна Советов свою станцию берегла, заботилась, заменяя отработавшие свое блоки, и конструкция, по сути, уже как минимум наполовину состояла из новых модулей, гораздо более технологичных и удобных. С безопасностью тоже все было на уровне, тема космоса считалась приоритетной и была на прямом контроле ЦК, так что за недокрученные болты или датчик, вставленный вверх ногами, можно было уехать лет на двадцать валить лес, а то и встать к стенке. Смертную казнь, как высшую меру пролетарской защиты, никто не отменял и не собирался. На мой взгляд, и правильно делали. Неотвратимость наказания – это замечательно, но понимание, что государство не в бирюльки играет, гораздо важнее.

Капитан экипажа Дмитрий Олегович Конопленко, улыбчивый мужик лет сорока со слегка восточными чертами лица, выдававшими примесь крови из какой-то республики Средней Азии, бойко рассказывал о предстоящем полете, планах на эксперименты и прочую космическую романтику. Бортинженер Пунцагийн Энхболд, третий монгольский космонавт, наоборот, отделывался короткими ответами, да и вообще, выглядел так, будто хотел оказаться подальше отсюда, даже несмотря на то, что всю встречу сидел с каменной мордой. А вот второй бортинженер, Краснова Елена Алексеевна, оказавшийся вполне симпатичной девушкой лет двадцати пяти, наоборот, вовсю улыбалась и вообще вела себя достаточно раскованно. Дети к ней прям тянулись, и она отвечала им тем же.

Так что в итоге пообщались мы достаточно мило.