— А где же килька? — спросила она.

— К ней нельзя было и приступиться,— ответил Густав.— Но ее ведь, в конце концов, можно и купить, а тюлени попадаются не каждый день.

— Да! Ты так всегда рассуждаешь, Густав! Но ведь прямо стыдно быть в море три дня и не привезти ни одной рыбы! Что же мы будем есть зимой?

Но сочувствия она не нашла. Кильки всегда много, она надоела, а мясо всегда останется мясом. К тому же теперь все внимание было обращено на рассказы охотников об удивительных приключениях.

— Да,— сказал, пользуясь случаем, Карлсон, отпихивая от себя ласт мертвого тюленя,— не будь у нас теперь хлебопашества, то есть было бы нечего!

В этот день уже больше рыбу не ловили; на огонь поставили большой бельевой котел для варки ворвани; на кухне варили и жарили, а тем временем пили кофе, разбавленный водкой. Вдоль южной стороны сарая, как трофей, растянули шкуру. Велись надгробные речи, и все приходящие и проходящие маловерные должны были вкладывать пальцы в отверстия, сделанные зарядами, и выслушивать, как попал заряд, как тюлень заполз на камень, что сказал Густав Норману в последнее мгновение перед выстрелом, что делал тюлень в последнюю минуту, когда жизнь его была перерезана, как нитка.

В этот день не Карлсон был героем, но он тихонько ковал-таки свое железо, а по окончании рыбной ловли он сел с Норманом и Лоттой в лодку и отправился в город.

* * *

Когда фру Флод спустилась к пристани навстречу возвращающимся из города, то по тому, как был любезен и вежлив Карлсон, она сразу поняла, что что-то произошло.

После ужина она позвала его в комнату, чтобы он пересчитал деньги. Он должен был сесть и доложить о поездке. Но дело шло вяло; работнику, казалось, не хотелось многого рассказывать. Однако старуха не унималась, пока он подробно не рассказал о поездке.

— Ну-с,— вытягивая из него слова, спросила старуха,— Карлсон был ведь и у профессора, не правда ли?

— Да, я, конечно, был у него,— ответил Карлсон, на которого это напоминание, видимо, действовало неприятно.

— Ну-с, как же они поживают?

— Они просили кланяться всем на мызе. Они были так любезны, что пригласили меня к завтраку. В квартире у них очень хорошо, и нас хорошо угостили.

— Как же вас угостили?

— Ах, мы ели омаров и шампиньоны и запивали это портером.

— Так, вероятно, Карлсон и девушек видел?

— Да, понятно,— откровенно ответил Карлсон.

— А они не изменились, не так ли?

Этого никак нельзя было сказать; но это слишком обрадовало бы старуху, поэтому Карлсон не отвечал вовсе на этот вопрос.

— Да, они были очень милы! Мы вечером отправились в Бернс-салон  послушать музыку; там я угощал шерри и бутербродами. Было, повторяю, очень мило.

В действительности же было отнюдь не мило; дело произошло совсем иначе.

Карлсона в кухне приняла Лина, потому что Иды не было дома: он, сидя в конце кухонного стола, выпил полбутылки пива. В это время вошла в кухню жена профессора и сказала Лине, что ей надо пойти за омаром, так как вечером будут гости, после чего она вышла из кухни.

Когда Карлсон опять остался один с Линой, она показалась ему смущенной, и наконец Карлсон добился от нее того, что она рассказала, что Ида получила его письмо и прочла его вслух, когда однажды к ней вечером пришел жених; дело было в кухне, где жених пил портер, а Лина чистила шампиньоны. И они хохотали до полусмерти. Жених два раза вслух прочел письмо громко, как пастор. Всего больше развеселили их слова «старый Карлсон и его последний час».