Почему-то ей казалось, что сейчас она поднимется в другой мир. Разве мог он остаться тем же, когда в ней самой все изменилось настолько: в пустоте воцарился хаос… Она растерянно озиралась на свою жизнь: «Как это могло случиться?! Разве можно разучиться любить?»

Катя поглядывала на прохожих: ей казалось, будто все они замечают, что с ней – в ней – происходит. Она сторонилась их, и вместе с тем ей хотелось спросить у каждого: «Разве это не так же дается нам раз и навсегда, как умение ходить? Если человек теряет память, он же не учится заново переставлять ноги… Неужели навыки души настолько слабее? Как это было?» Ей тут же вспоминалось, что как раз этого она и хотела – забыть, как все было. Только теперь ей не верилось и в это…

Всплывали некоторые сны, которые оставляли ощущение жизни, хоть ни лиц, ни событий Катя ни разу не сумела перенести в свое дневное существование. Сохранялось лишь сожаление о том, что все главное, самое важное только снится ей. Однажды она читала книгу, в которой так и говорилось: «Все самое лучшее случается с нами во сне…» Тогда Катя согласилась с этим, ведь книга попалась ей не так давно, в эпоху после Арни. А теперь выяснялось, что это лучшее на самом деле было в ее жизни до того, как они оба показали, как слабы…

Катя не могла не спрашивать себя, что же будет, если Арни вновь окажется слабее какой-то женщины, которая его захочет. И отвечала себе: ее мир также рухнет. Наверное, тогда она уже задохнется под обломками… Не Феникс же она, чтобы возрождаться снова и снова. И нет никакой уверенности, что этого не случится.

«И все же я ищу его». – Она шептала это, не делая каких-либо выводов, которые всегда – от ума. А сердце чаще всего живет наперекор всем выводам. Потому даже великие теории устаревают, а истории любви волнуют и через тысячу лет.

Ей все хотелось представить, каким был город, когда они жили вместе… Замечала ли она тогда, как смешно проседают от тепла сугробы, выпячивая подбородки? Арни не мог пройти мимо такого… Кате так мучительно хотелось вспомнить, что она, забываясь, сжимала пальцами голову, будто внешнее усилие могло помочь.

Обернувшись на ходу, Катя увидела желтые стены Политехнического института и попыталась догадаться: «Это Наташа мне сказала, что он там учился? Или я вспомнила?»

Сверкающая коробушка их магазина выросла перед ней неожиданно, будто сидевший под землей мастер-стеклодув выпустил ее на поверхность одним движением легких. Катя в растерянности остановилась и спросила себя: «А почему я иду именно к ней? Даже если это она сделала… Разве она может знать, где Арни сейчас, для меня ведь это главное… Почему так темно? Ведь еще только половина пятого. Она должна быть здесь…»

В глаза по-прежнему лезли посторонние подробности, которые неожиданным образом оказывались причастными к тому, что Катя еще никак не могла оформить в слова. Она увидела по-осеннему шелестевший среди зимы сибирский клен, не желавший расставаться с давно засохшими «парашютиками». И подумала: «Вот как надо держаться за свое прошлое». А поскользнувшись на присыпанном снегом ледяном пятне, сказала: «Каждый может оступиться». Это не звучало укоризной самой себе, тем более Катя вовсе не была уверена, что точно так же не ушла бы из жизни Арни, если б вновь не вовремя ворвалась бы в его комнату и увидела… Но она не помнила этой боли.

Тихонько зайдя в магазин, Катя удивилась тому, что никого нет в зале. Заглянув за перегородку, где флористки обычно пили кофе, она и там не обнаружила ни одной живой души. «Вот это новость! – Ее тревога обрела новый оттенок. – Куда все могли так разом исчезнуть?»

В ней остро откликнулось: так же, как Арни.