– Я виновата, – сказала Катя, опередив его.

– Виновата. И, кстати, в твоем положении очень неосмотрительно так капризничать.

– А что такого с моим положением?

– Ну как же… Ты, конечно, красивая женщина… Я уже сказал. Но ведь, как говорится, не первой молодости.

– О господи… Да мне всего тридцать пять!

– Лет десять назад дамы твоего возраста, даже много старше, входили в моду, но сейчас это уже в прошлом…

Сглотнув обиду, Катя громко спросила:

– Зачем же тогда я тебе понадобилась?

– Сам не знаю, – с внезапно прорвавшейся искренностью признался Борис. – Поддался на уговоры дочери. Думал, что могу тебя… смогу испытать… супружеские чувства…

– Ты имеешь в виду – полюбить? – перестав его жалеть, напрямик спросила Катя.

– Можно сказать и так. – Он поморщился.

– А это оказалось невозможным? Я настолько плоха?

– Это оказалось невозможным…

– И все-таки ты хотел жениться на мне? Раз приехал…

Его пальцы потерли синий ворс. Катя подумала, что если их разговор затянется, то на коробочке появятся залысины.

– Приехал, потому что не привык нарушать слово…

Когда он ушел, Катя со злостью похвалила вслух:

– Молодец! Все сделал, чтоб я не чувствовала себя виноватой.

Она осторожно стянула нарядное платье и надела брюки со свитером. Инстинкт самосохранения требовал, чтоб она со всех ног бежала к человеку, который сумеет взглянуть на нее с тем восхищением, без которого женщина может увянуть и в двадцать лет.

– У каждого должен быть такой человек, – бормотала она, надевая короткую дубленку, в которой даже сама себе казалась моложе. – Я найду его. Я его найду!

Катя выскочила на мороз, уже слегка опьянев от забродившего в крови веселья. От него покалывало под волосами и хотелось запеть.

– Арни, – прошептала Катя, воровато стрельнув глазами. – Ты ведь устроишь мне праздник? Нам.

Никто не желал веселиться с нею вместе: и небо, и снег были одинаково серыми, а голуби дулись на весь мир за то, что одной отрадой для них остались крышки канализационных люков. Только неугомонное Катино сердце колотилось, сбиваясь с ритма…

«Я вела себя с ним не лучше, чем Борис со мной, – думала она об Арни. – Такой же занудой была. Почему он вызывал у меня страх? Сейчас я ничего такого не чувствую… Почему я так легко сдалась, когда у меня отобрали Ксюшу? Может, только этого и ждала?»

Ей вдруг представились качели: на одной стороне был Арни, на другой – Ксюша. То ее лицо, то его взлетало над Катей, хотя она понимала, что на деле это невозможно. Как ни встань, все равно будешь видеть только кого-то одного или обоих – в профиль. Но воображение позволяет испытать многое из того, что в реальности недоступно, и Катя как данность приняла эти возникающие перед ней лица людей, которых любила.

Но вот на этом слове она споткнулась: любила? Арни? Ей нравилось называть его именно так, и даже приходило в голову, что, пожалуй, она сама могла бы придумать такое имя. И еще возникала неоправданная ревность к той, чья фантазия родила его. Но разве желание произносить про себя чье-то имя можно назвать любовью?

«Тебе-то почем знать? – заговорила она с собой по-другому. – Тебе ведь только понаслышке известно, что это такое…»

– Вот за этим я к нему и иду. Чтоб узнать…

Хотелось побежать, потому что теперь пошел другой отсчет времени и то, что раньше она терпела годами – свое одиночество, свою недохваленность, недоласканность, – теперь жгло уже так, что было невмоготу.