И вот записка – просят прибыть! Миронов поспешил на квартиру Стрельниковых. День стоял холодный, ветреный, впрочем, когда в Петербурге не бывает ветров, пронизывающих до костей, продувающих даже енотовую шубу! Миронов кутался в поднятый воротник и мысленно подгонял лошадь, которая упруго отталкивалась от брусчатой мостовой.

– Прибыли, барин! Домчали с ветерком! – Возница спрыгнул с козел и, откинув медвежью полость, помог седоку сойти.

Расплатившись, Миронов стал поспешно подниматься на второй этаж доходного дома. Дверь распахнулась почти сразу, из чего следовало, что его с нетерпением ждали. Николая Алексеевича поразила перемена в Елизавете Дмитриевне. Она постарела и подурнела – следы слез и ночных бдений никогда не идут на пользу! Миронов боялся выказать радость от встречи, ведь его позвали вовсе не за тем. Учтиво и сдержанно поцеловав руку хозяйке дома, он прошел вслед за ней в комнату, где находилась больная. Маша разметалась на кровати. Осунувшееся бледное лицо девушки было искажено страданием. Влажные волосы разметались по подушке. Она хотела приподняться, чтобы приветствовать врача, но тотчас же бессильно поникла.

– Вот! – указала на дочь Стрельникова. – И так со вчерашнего вечера! Всю ночь маялась, моя бедняжка! Уж извините, что к вам обратилась, думается, что кроме вас сейчас нам никто не поможет!

Елизавета Дмитриевна старалась держаться с достоинством, но в ее словах проскользнуло отчаяние.

– Боюсь, уж не чахотка ли? – Она с беспокойством следила за выражением лица Миронова, пока тот осматривал Машу. Щупал пульс, вглядывался в зрачки, выслушивал трубкой дыхание.

– Видите ли, сударыня, – наконец произнес врач, – помимо чахотки существует множество разных болезней, которые могут свести нас в могилу с такой же степенью вероятности. Но, по счастью, ни чахотки, ни другой подобной напасти у Марии Ильиничны, как мне кажется, нет. Во всяком случае, на первый взгляд. Однако ситуация мне непонятна, и это настораживает. Следует пустить кровь, потом я сделаю ей укол, он принесет облегчение. И надеюсь, наша больная сможет немного поспать. Тогда мы с вами поговорим тихонечко.

Через час измученная Маша действительно забылась тяжелым сном. Кухарка, вернувшаяся поутру, помогала Миронову. Елизавета Дмитриевна зажмурилась, когда мимо нее пронесли тазик с кровью. Она предложила Миронову чашку чаю. Самой же ей кусок в горло не шел, она с трудом сделала несколько глотков. Николай Алексеевич смотрел на нее с жалостью и состраданием. В его взоре она прочитала готовность выслушать и помочь. Слово за слово Елизавета Дмитриевна рассказала Миронову о помолвке Маши, о своей ненаглядной подруге баронессе и ее сыне, о мнимой смерти Михаила, злополучной газете, обмане, отчаянии Маши, поездке в имение Корхонэнов и стремительном замужестве дочери. Николай Алексеевич слушал, не перебивая, и только вытащил платок, чтобы протереть пенсне.

– Как отец незамужней дочери я вас вполне понимаю! Ради счастливого будущего единственного ребенка, удачного брака родитель готов взять на душу какой угодно грех! Понимаю, что вас мучает обман, последствия которого, как вы полагаете, отразились на здоровье девушки.

– Да, разумеется! Она так плакала и убивалась, что, видимо, нервное потрясение не прошло даром! – Стрельникова горестно покачала головой.

– Да, такое возможно. Но то, что я видел, пока не вписывается в картину нервного припадка, срыва или чего-то подобного. Вы сказали, что с замужеством ваша дочь изменилась.