Конечно, он не стал ждать, чтобы Иоганна провела его к больной, он сам отворил двери и, увидев Люси, с упреком покачал головой, словно ее болезнь была враждебным выпадом против него. Он как бы говорил: разве это допустимо? И еще: что это мы снова натворили? — так что его пациент должен был испытывать угрызения совести. Качая головой, подошел он к тахте, опустил на пол свой саквояж, вытащил из-под одеяла руку Люси и зажал ее между своими ладонями. Люси уже улыбалась так, как он хотел, и ничего не могла сказать, кроме:

— Я сожалею, дорогой, что мы вас потревожили, но…

Доктор Паустиан качал головой, ладно, мол, ладно, весь мир доставляет нам одни заботы, так почему же вам… Не выпуская руки Люси, доктор осматривал место ее добровольного заточения, деловито, без удивления, видимо, так он себе его и представлял. Он не сказал ни слова ни по поводу занавешенного окна, ни по поводу кипы нераспечатанных писем и телеграмм.

— Надеюсь, я не доставлю вам слишком больших забот, — сказала Люси.

— А это мы сейчас увидим, моя дорогая, — ответил доктор Паустиан.

Он хотел бы, чтобы ему не мешали, и когда Люси спросила, чем она могла бы помочь ему во время осмотра: как вам удобнее, Генри, чтобы я сидела или лежала? — он, пожалуй, больше для себя, чем для пациентки, проворчал:

— Упадок сил на почве крайнего истощения, скорее всего, анорексия.

Иоганна, которая, сидя у стола, наблюдала за осмотром, встретила этот диагноз причитанием.

— Какая у вас температура, Люси?

— Тридцать девять и семь, мерила час назад.

— Сейчас послушаем сердце и легкие, если не возражаете.

Он склонился над исхудалым телом, передвигая стетоскоп в разные точки, простукал грудную клетку, явно пришел к какому-то выводу, хотя вслух его не произнес.

— Дышать больно?

— Да.

— Жар и постоянная жажда? Мокрота темная? Учащенное дыхание, когда подскакивает температура?

Люси утвердительно ответила на все вопросы врача, и только теперь, после всех этих подтверждений, доктор Паустиан сказал:

— Да у нас настоящее воспаление легких.

Готовя шприц для укола, он напомнил Люси о двух перенесенных ею плевритах, которые, возможно, привели к уплотнению легочной ткани.

Иоганна вздыхала за спиной врача, покашливала, и доктор Паустиан, обернувшись к ней, с удивлением спросил:

— Но вы-то, Иоганна, надеюсь, не больны?

— Нет, нет.

Люси удалось, собравшись с силами, самой сесть на тахте, она взялась за подол рубашки и подняла ее вверх, наблюдая, как игла входит ей под кожу.

— Вы, наверно, знаете, Генри, о моих обстоятельствах?

— Прежде всего вы больны. А значит, вы не можете продолжать то, что были намерены делать. Теперь ваш организм протестует против вашего протеста.

Люси положила руку ему на плечо.

— Я знаю, — сказала опа, — по-вашему, все права принадлежат только здоровым. Всякий, желающий выразить протест, должен сперва пройти медицинский осмотр.

— Меня волнует другое, Люси.

— Что именно?

Доктор пошарил в своем саквояже, вытащил лекарство, но, видимо, не то, какое хотел, и тогда принялся, положив бланки на колено, выписывать рецепты, которые затем не глядя протянул Иоганне. Он строгим голосом перечислил блюда, и в первую очередь крепкие бульоны, которые он не то, что рекомендовал, но прописывал как лекарство.

Иоганна не обижалась на врача, она лишь укоризненно глядела на Люси, как бы со своей стороны подтверждая услышанные ею только что предостережения: хорошо запомните все это, госпожа профессор, слушайте внимательно и следуйте совету, который я вам уже давным-давно давала.