«Волосы на себе рвать… как последние идиоты»… Позднее Келли описывала это так.

– Я затронула нужную струну. Напряжение прорвалось в одну секунду. Так звенит тонкий хрустальный бокал, когда Карузо берет верхнее «си».

По очереди прокатилась волна смеха.

– Она правильно говорит!

– Эй, леди, верно говорите!

– Она права. Что я здесь делаю?

– Леди, спасибо, что просветили нас, дураков!

Ряды вкладчиков, осаждавших банк с самого рассвета начали распадаться. К тому времени как двери банка открылись, лишь десятка два – из тех, кто «умирает, но не сдается», – остались при своем намерении взять деньги. Шестеро обращенных в новую веру встали позади Келли в ее выдуманную очередь на новые вклады.

Четвертого марта 1933 года состоялась инаугурация Франклина Делано Рузвельта в качестве тридцать второго президента Соединенных Штатов Америки. Верный своему слову, он представил проект Чрезвычайного банковского закона в первый же день после открытия конгресса, девятого марта. Указ превратился в закон в рекордный срок – всего за девять часов.

Вечером в воскресенье двенадцатого мая Франклин Делано Рузвельт – ФДР, как его теперь часто называли, – обратился к американцам со своей первой «беседой у камелька», из тех, что впоследствии станут знаменитыми.

Уилл Роджерс, в прошлом ковбой и участник родео, впоследствии прославившийся как писатель-юморист, артист цирка, эстрады и кино, посвятил специальное описание первой речи Рузвельта: «Президент заговорил о том, что происходило с банками и что он теперь намерен предпринять в этой связи. Он говорил так, что его поняли все, даже банкиры».

В понедельник утром все банки открылись. К среде цены на акции начали подниматься. Президент Рузвельт получил новое доказательство доверия американцев в тот день, когда выпустили государственные ценные бумаги. На них подписались в тот же день, и заявок оказалось даже больше, чем облигаций.

Уолт Кэмпбелл подвел итог общему ощущению «забытых людей», к которым обращал президент Рузвельт свой «новый курс»:

– Он вернул людям страну.

В последний раз Келли встретилась с Джо Кеннеди на скачках в Саратоге летом 1934 года. Она приехала одна. Он сидел в ложе с газетным магнатом Уильямом Рэндолфом Херстом и киноактрисой Мэрион Дэвис. Оглядывая поле в бинокль в перерыве между заездами, он увидел Келли, стоявшую у перил в позе, выгодно обрисовывавшей ее фигуру. Кеннеди извинился перед друзьями и подошел к Келли.

– Джо! Какой приятный сюрприз!

Она подставила ему щеку для поцелуя. Он взял ее руки, поцеловал.

– Келли Мейджорс, почему вы не дали мне знать, что собираетесь приехать?

– Я сама об этом не знала до вчерашнего дня. Брюс уехал по делам, сын в лагере. – Улыбка исчезла с ее губ, лицо потемнело. – Я ужасно беспокоюсь. Он в первый раз уехал из дома.

– Не надо так говорить. Лагерь послужит ему на пользу. Вы же не хотите, чтобы он вырос маменькиным сынком и всю жизнь держался за вашу юбку. Келли, вы же не такая, как другие женщины.

– Да, вы правы. – Она вновь приняла жизнерадостный вид, однако это была всего лишь маска. – В любом случае Нат всегда делает то, что считает нужным. И в данном случае он настоял на своем.

– Так вот что вас беспокоит! Вы привыкли к тому, что все во всем слушаются вас. Вы привыкли отдавать приказания. А теперь ваш сын настоял на своем, и вы повесили нос. Мне хорошо знакомо это чувство. Мой сын Джек – ему семнадцать – тоже привык делать то, что считает нужным.