Представление не шло. Толпа была вроде заинтересована, и кое‑где слышались смешки, но заставить их засмеяться, как накануне, мне не удавалось. И я все никак не мог отвлечься от своих мыслей, когда потом в этот вечер встретился с Хельгой – но ей я не рассказал, что Эсмеральда и другие сбежали. Я понимал, что она воспримет это не так, как я. Вот Молли… Но сейчас я думал о Хельге.

И все же она что‑то заметила.

– О чем ты сегодня думаешь, Джо? – спросила она, когда мы вошли в рощу за цирком.

– Да ни о чем, – ответил я. – Ни о чем, кроме того, что я, может быть, влюблен.

– Может быть? – переспросила Хельга, глядя мимо меня.

Я остановился и взял ее за руки выше локтей.

– Нет. Не «может быть». Я с ума по тебе схожу. И ты это знаешь. Я люблю тебя так, как никогда никого не любил. Понимаешь, я… Ты меня хоть немножко любишь? Не мучь меня. скажи, милая, у тебя хоть немножко сердца есть?

Хельга тихо стояла, глядя своими синими глазами прямо в мои. и они были ласковей, чем я в своей жизни видел.

– Сердце у меня есть, Джо – может быть, даже слишком много… Но тебе, я вижу, нужно такое сердце, которое занято только тем же, что и ты, – а такого сердца у меня нет…

Я не очень слушал, что она говорит, а только наслаждался тем, как она смотрит.

– Милая, дай мне шанс. Может быть, мы найдем выход – я ведь так тебя люблю…

Она кинула на меня удивленный взгляд, потом взяла меня под руку, и мы пошли молча.

Уже возле ее фургона я обнял ее за плечи и поцеловал.

– Милая, – прошептал я. – Милая, можно к тебе зайти – просто на минутку?

Она мгновение помолчала, не двигаясь. Потом сказала:

– Да, Джо. Тебе можно зайти…

Поговорка есть о ярости женщины отвергнутой – но что сказать о женщине укушенной?

Хельга так резко сдернула с нас простыню, что я вскочил. Она всмотрелась и пронзительно взвизгнула:

– Смотри!

Я посмотрел.

Их там было полдюжины. И все мои, точно – у них вокруг шеи были красные шелковые ленточки.

– Так это ты их взяла! – воскликнул я. – Да зачем же они тебе сдались?

Раздался звук, будто она поперхнулась.

– Я? – заорала Хельга. – Я? – Она перевела дыхание. – Вон отсюда! Пошел вон! И этих забери с собой!

Я смотрел на артистов. Зная, как она к ним относилась, я понять не мог, зачем бы ей было их красть. Совсем сбитый с толку, я уставился на нее.

Лицо Хельги перекосилось – и я увидел, какая она бывает, когда забывает быть красивой. С полного разворота руки она открытой ладонью влепила мне пощечину – со всей мощью тренированных на трапеции мускулов.

Когда искры перед глазами погасли настолько, что я смог разглядеть дорогу наружу, я понял – черт с ними, с артистами.

На следующее утро меня разбудил стук в дверь – часом позже, чем я встаю обычно.

– Порядок! – крикнул я. – Войдите!

Это был старый Догерти. Он напустил на себя важный вид человека с ответственным поручением, и этот вид ему не шел. Старик закрыл дверь, выполнив эту работу с должной аккуратностью, а потом занял место на одном из табуретов, оглядывая меня оценивающим взглядом.

– Так‑так, – сказал он, – полеживаем? Вчера, небось, поздно воротился?

Что– то было несвойственное ему в этих словах ‑это кроме того, что такие вступления были не в его стиле.