– Мне рассказывали бабушка и тётя Алисия. Они объяснили мне, что вы человек известный. Я знаю, что Мариза Шюке украла у вас письма, а вы подали на неё в суд. Я знаю, что графиня Париевски была вами очень недовольна, потому что вы не захотели жениться на ней, и она стреляла в вас из револьвера… Я знаю то, что знают все.

Лашай положил руку на колено Жильберты.

– Все эти истории не стоят того, чтобы их обсуждать, Жижи. С этим покончено. Всё это в прошлом.

– Сегодня покончено, дядюшка, а завтра начнётся сначала. Вы, конечно, не виноваты в том, что вы так известны. Но у меня совершенно другой характер. Всё это не по мне.

И, одёрнув край юбки, она сбросила со своего колена руку Гастона.

– Тётя Алисия и бабушка с вами заодно. Но меня это тоже касается, и у меня тоже есть мнение. Так вот вам моё мнение: мне это не подходит.

Она поднялась и стала ходить взад и вперёд по комнате. Молчание Гастона, видимо, смущало её, и она подбадривала себя, бормоча: «Правда, правда, всё это именно так… Разве я не права?..»

– Скажи мне лучше, – заговорил наконец Гастон, – не пытаешься ли ты просто скрыть от меня, что я тебе не нравлюсь… Если это так, проще сказать об этом прямо.

– Нет, дядюшка, вы мне очень нравитесь. Я всегда рада вас видеть. И знаете что, давайте сделаем так. Вы будете приходить к нам как обычно, даже чаще. Никто не увидит в этом ничего плохого, потому что вы друг дома. Вы будете приносить мне леденцы, а на именины – шампанское, по воскресеньям сразимся в пикет. Мы прекрасно заживём. По крайней мере, не нужно будет спать с вами в одной постели чуть ли не на виду у всех, терять жемчужные ожерелья, позировать перед фотографом и постоянно ходить по струнке…

Она машинально накручивала на нос прядь волос и постепенно начала гнусавить, а кончик носа посинел.

– Действительно, всё это очень привлекательно, – прервал её Гастон Лашай. – Ты забываешь только об одном, Жижи: ведь я влюблён в тебя.

– Что? – вскричала она. – Но вы ни разу мне об этом не сказали.

– Ну вот, теперь я тебе это говорю, – вымолвил он с трудом.

Часто дыша, она застыла перед ним и молчала.

Смущение её бросалось в глаза: грудь трепетала под узким корсажем, щёки пылали, губы подрагивали и были крепко сжаты, вместо того чтобы раскрыться и потянуться ему навстречу…

– Но это совсем другое дело, – воскликнула она наконец. – Значит, вы просто ужасный человек! Вы влюблены в меня, а хотите, чтобы я только и делала, что мучилась, и вокруг меня все сплетничали, и газеты писали всякие гадости… Вы влюблены в меня и тащите в эту кошмарную жизнь, где только и есть что разрывы, скандалы, Сандомиры, револьверы и ла… ло… лауданум.

Жижи разразилась рыданиями, отрывистыми, как приступ кашля. Гастон обнял её, стараясь, как ветку, склонить к себе на грудь, но она вырвалась и спряталась за пианино.

– Но послушай, Жижи… Выслушай меня…

– Никогда. Я больше не хочу вас видеть! От вас я этого не ожидала. Никакой вы не влюблённый, вы просто скверный человек! Уходите!

Стиснув кулачки, она отчаянно тёрла ими глаза. Гастон дотянулся до неё и пытался поймать губами отворачивающееся личико. Но он натыкался лишь на маленький залитый слезами подбородок. Звук рыданий привлёк госпожу Альварес. В нерешительности, бледная, она застыла на пороге кухни.

– Боже мой, Гастон, что с ней?

– Она не хочет, – ответил Лашай.

– Она не хочет… – повторила вслед за ним госпожа Альварес. – То есть как это не хочет?

– Вот так, не хочет, и всё.