Должно быть, где-то на чердаке под крышей было осиное гнездо. Размером это гнездо было, наверное, не меньше футбольного мяча и висело в темноте, слабо пульсируя. Я сидел, завороженный зрелищем осиного вторжения, в точности как, наверное, стояла и не могла отвести глаз Дева Мария, которой путник на дороге демонстрировал свои израненные бока. В течение нескольких ударов сердца из черной точки в потолке выпорхнуло еще не менее дюжины ос. По всей вероятности, никто, кроме меня, ос не замечал; быть может, для собравшегося сообщества осы стали такими же невидимыми, какой была несколько минут назад Демон, когда добывала из носа свое лакомство. Следуя направляющим указаниям вентилятора, осы описывали наверху круг за кругом. Ос скопилось так много, что из них под потолком уже образовалось целое темное облако, словно бушевавшая за стенами гроза сумела-таки каким-то образом найти лазейку внутрь.

Моей осе надоело сидеть на месте, и она поползла вперед. Когда очередная горошина впилась в мою шею там, где кончали расти волосы, я вздрогнул, но, глядя на осу во все глаза, сумел сохранить неподвижность. Добравшись до среднего сустава моего указательного пальца, оса остановилась. Осиное жало легло на мою кожу; прикосновение его крохотных зазубрин было сравнимо с ощущением от крупинок разбитого стекла.

Преподобный Лавой достиг кульминации своей проповеди, его руки метались как мельничные колеса, его волосы уже сползли на лоб. Буря ломилась в закрытые окна, и дождь изо всех сил стремился превратить крышу в решето. Обстановка напоминала начало Судного дня, когда наступала пора присмотреть десяток сосен попрямее и начать созывать каждых тварей по паре. Всех, за исключением ос, подумал я; на этот раз мы исправим ошибку Ноя. Со смешанным чувством страха и острого любопытства я продолжал следить за осиным лазом в потолке. Я подумал, что Сатана наконец-то нашел способ проникнуть на пасхальное богослужение и вот он кружит над нашими головами, высматривая плоть себе в добычу.

Потом произошло следующее.

Воздев руки, преподобный Лавой проговорил своим хорошо поставленным громким баритоном проповедника: «И в это знаменательное утро, после ухода ночи тьмы, ангелы наконец спустились на землю и га… а… а… кх!..»

Устремив руки вверх навстречу ангелам, он внезапно увидел их воочию, крохотных, жужжащих злыми черными крылышками.

В тот же миг мама нежно накрыла ладонью мою руку с сидящей на ней осой и любовно сжала.

Собравшиеся под потолком на свою пасху осы, видимо, решили, что церемония под руководством преподобного Лавоя слишком затянулась.

Мама вскрикнула. Ответом ей был крик преподобного. Именно он и послужил сигналом для осиной атаки, которого те так долго дожидались.

Черно-синее облако отвратительных насекомых, насчитывавшее в своих рядах до сотни жал, пало вниз подобно сети, брошенной на головы загнанных животных.

Я услышал, как рядом со мной что было силы заорал ужаленный дедушка Джейберд: «Чер-р-рт!» Бабушка Элис взяла высокую трепетную ноту вполне оперной чистоты. Несколько ос одновременно укусили мать Демона в шею, и та заголосила, как пароходная сирена. Демонин папочка заколотил в воздухе своими худыми ручищами. Сама Демон разразилась зловещим хохотом. Позади меня крякали от боли Брэнлины, забыв о своей трубке-плевалке. По всей церкви верующие, наряженные в пасхальные костюмы и платья, вскакивали с мест и принимались размахивать в воздухе руками, словно сражаясь с невидимыми бесами, одолевающими их из неизвестного измерения. Преподобный Лавой танцевал вокруг кафедры в пароксизме агонистических мучений, молотя своими костлявыми руками в воздухе с такой силой, словно вознамерился напрочь оторвать их от плеч. Хор по-прежнему пел в унисон, но с их уст срывались не слова очередного гимна, а крики боли от укусов зловредных ос, впивавшихся в щеки, подбородки и носы певчих.