— Скорее наружу! Наружу! — выкрикивал в дверях доктор Лизандер и, не считаясь с рангами, проталкивал людей вперед под дождь, как только в проходе намечался затор. С другой стороны прохода его жена, Вероника, плечистая датская медведица, одну за другой хватала страждущие души за шиворот и вытаскивала на улицу за порог.

Мы уже почти добрались до выхода. Дед Остин шатался, отец осторожно поддерживал его. Мама выбирала ос из прически бабули Сары, словно голова той была густонаселенным гнездом. Два раскаленных гвоздя впились в основание моей шеи, один за другим с секундным интервалом — боль была такая, что мне показалось, что голова моя сейчас лопнет. Сразу вслед за этим меня схватил за руку отец, сильно дернул на себя, и по моей голове застучали капли дождя. Когда все члены нашей семьи сумели наконец выбраться на улицу, отец поскользнулся, не удержался на ногах и упал на колени прямо в грязь. Схватившись рукой за шею, я бегал кругами, крича от боли. Кончилось это тем, что, оступившись, я потерял сцепление с землей и прямо в своем пасхальном костюме растянулся в густой зефирской грязи.

Последним церковь покинул преподобный Лавой. Захлопнув за собой церковную дверь, он торопливо задвинул засов и с тяжким вздохом прислонился спиной к окованному дереву, словно запечатав собой находящееся внутри зло.

Буря продолжала бушевать, сотрясая все вокруг. Тяжелые капли дождя впивались в землю и во все стоящее на ней, напоминая скорее уже не гвозди, а удары небольших молотков, выколачивающих из наших тел последнюю чувствительность. Кто-то просто сидел в грязи без всяких сил; другие бродили вокруг в прострации; кто-то стоял, обратив кверху лицо, чтобы дождь бил прямо в него, облегчая холодными каплями боль.

Больно было ужасно. В бреду боли мне воображалось, как радуются осы за закрытой церковной дверью. Ведь, в конце концов, эта Пасха была и их праздником. Они так же воспряли из мертвых, пробудившись из холодных объятий зимы, во время которой осиные гнезда высыхали и их население, в основном крохотные личинки-младенцы, обращалось в неподвижные мумии. Откатив со своего пути свой камень, они вышли навстречу собственной весне и поспешили познакомить нас с болезненной церемонией, знаменующей упрямство и цепкость жизни, намеренной просуществовать еще так долго, как это не снилось ни одному преподобному Лавою. И сегодня нам, всем нам, удалось испытать на себе остроту и болезненность терновых шипов и каленых гвоздей, пусть это было преподано несколько своеобразным способом.

Кто-то нагнулся ко мне. Я почувствовал, как чья-то рука приложила комок холодной грязи к моей искусанной шее. Подняв глаза, я взглянул в мокрое лицо дедушки Джейберда. Его волосы страшно стояли дыбом, словно деда только что сильно ударило током.

— С тобой все в порядке, парень? — спросил он меня. Дедушка Джейберд в самый тяжелый момент повернулся ко всей семье спиной и бежал, спасая собственную шкуру. Он стал иудой и трусом, и в предложенной им грязи не было целебной силы.

Я ничего не ответил. Я просто взглянул ему прямо в глаза, но смотрел я сквозь него.

— Все будет в порядке, — сказал он тогда мне, потом выпрямился и отправился посмотреть, как там бабуля Сара, которая стояла вместе с мамой и бабушкой Элис. Обернувшись на ходу, он взглянул на меня, как побитая загнанная крыса.

Будь я ростом с моего отца, я, наверное, ударил бы его. Но сейчас я был способен только испытывать стыд за дедушку Джейберда, жгучий непереносимый стыд. А кроме того, другая мысль изводила меня: мысль о том, какая часть трусости дедушки Джейберда перешла по наследству мне.