— Сначала мы отвезем твоего отца, Нила, а потом вернемся за мальчиками, — приняла решение мама. — Кори, встаньте с Гэвином вот на этот стол, ты будешь держать лампу.

Столешницу уже омывали волны паводка, но пока на ней можно было стоять, не замочив ног. Я послушно забрался на стол и помог залезть Гэвину. Там мы застыли рядом, я с масляной лампой в руках — два мальчугана на деревянном островке посреди взбесившейся реки.

— Вот так, отлично, — сказала мне мама. — Кори, отсюда ни на шаг. Если ты вздумаешь уйти, не дождавшись меня, то я тебе на заду живого места не оставлю, устрою такую порку, что ты запомнишь на всю жизнь. Понятно?

— Да, мэм.

— Гэвин, мы сейчас вернемся, — напутствовала Нила Кастиль своего сына. — Только отвезем дедушку туда, где ему помогут другие люди. Ты понял меня?

— Да, мэм, — отозвался писклявым голосом Гэвин.

— Ребятишки, слушайтесь своих мам, — подал голос мистер Торнберри. В горле у него что-то хрустело и скрежетало от боли. — Не будете слушаться — я отхожу по попам вас обоих.

— Слушаюсь, сэр, — хором ответили мы с Гэвином. Мне показалось, что мистер Торнберри потерял охоту умирать и решил пожить еще немножко.

Навалившись на ручки, мама и Нила Кастиль, каждая со своей стороны, принялись толкать кресло против потока коричневой жижи, втекавшей в комнату через дверь. Мама, кроме того, еще освещала путь фонарем. Кресло пришлось наклонить назад, и голова мистера Торнберри откинулась на спинку так, что на его тощей шее натянулись все жилы. Я слышал, как мама кряхтит от напряжения.

Медленно, но верно кресло-каталка продвигалась по направлению к двери, где уже заходилась водоворотами река. У деревянных ступеней вода дошла мистеру Торнберри до шеи, ему в лицо то и дело летели брызги.

Мама и Нила Кастиль покатили кресло по улице, и на этот раз течение помогало им толкать их груз. Я никогда не думал о маме как о физически сильном человеке. Думаю, вы и сами знаете, что никогда нельзя узнать, на что человек способен, до тех пор, пока он это сам не докажет.

— Кори? — позвал меня Гэвин, как только мы с ним остались вдвоем.

— Что, Гэвин?

— Я не умею плавать.

Он крепко прижался ко мне. Теперь, когда рядом с Гэвином больше не было дедушки и ему не для кого было храбриться, он задрожал.

— Не беспокойся, — ответил я. — Тебе и не придется никуда плыть.

Я так надеялся.

Мы принялись ждать дальше. Я от души надеялся, что мама и Нила не заставят себя долго ждать. Вода уже заливала мои размокшие ботинки. Я поинтересовался у Гэвина, не знает ли он какой-нибудь подходящей песни, и тот ответил, что как раз знает песню «На макушке старой трубы», которую тут же запел тонким и дрожащим, но не лишенным приятности голоском.

Пение Гэвина — на самом деле больше напоминавшее плач — привлекло чье-то внимание, кто-то отчаянно заплескался в дверном проеме — у меня перехватило от страха дыхание, и я поспешно направил туда фонарь.

В воде бултыхалась небольшая рыжая собака, вся измазанная в грязи. В свете лампы глаза пса дико блеснули. Хрипло дыша, он немедленно поплыл в нашу сторону через комнату, среди журналов, газет и всякой всячины.