Изменить размер шрифта - +
Я лично убедился — не соответствует.

— Разрешите… Я думал… как лучше… — заверяет Сергеев.

— Я не могу ждать до рассвета! К десяти утра я обязан вернуться! И на плацдарме надо быть не позже, чем через час! Ясно?! Вы-пал-нять!..

— Так точно! — Сергеев прикоснулся к козырьку. — Разрешите идти?

— Да. Поехали!

Подполковник, четко повернувшись, отошел, печатая шаг. Командующий, семеня мелкими шажками, не скрывая предельного раздражения, направился вместе с командиром корпуса за ним.

 

При переправе на левый берег на плацдарм, где размещался КП дивизии, по закону подлости все лепилось одно к одному.

— Надо ехать, а вас нет! — говорю я водителю амфибии.

— Огоньку не найдется, лейтенант? Куда ехать? — вполголоса возбужденно отвечает Кустов. — Только что из корпуса получена радиограмма: «Все рейсы прекратить, машины из воды поднять!» Я письмо домой не успел отправить. Если что — пожалуйста…

Вот это абзац!

— Чья радиограмма?

— Командира батальона амфибий. Вот она: «Клумба — Я — Мак 4 Видимость нулевая Ответьте немедленно».

Замолчать это распоряжение я не имею права — это было бы преступлением. Я должен немедля принять решение, и я его принимаю.

— Кустов, — говорю я, притягивая к себе старшину за локоть и ткнувшись лицом в его лицо, — сейчас же доложите о радиограмме подполковнику Сергееву. Только ему. Пусть он решает!

Он отходит, но радист, обремененный опытом первых лет войны и двумя тяжелыми ранениями, как я потом понял, не захотел включать передатчик, чтобы не навлечь на себя огонь противника.

В кромешной тьме и под непрерывным холодным дождем наш буксирный катер, сокращенно называемый «семеркой», борясь со стремительным течением и большими волнами, медленно рассекал темную, коричневатого цвета воду.

Порывы шквального ветра. Левый берег реки вообще не просматривается и впереди — никаких ориентиров. Мы могли рассчитывать на поддержку огромного числа артиллерийских орудий с нашего возвышенного восточного берега Одера, но они почему-то молчали. Шли на ощупь более получаса, двигались ломаным курсом, увертываясь от боковых волн. Болтало нещадно. Механик-водитель с искаженным от напряжения обветренным лицом, навалившись грудью на руль, прикладывает огромные усилия, меняя движение машины относительно волн, совершая немыслимые повороты под шквалами ветра, пытается уменьшить коварную и опасную качку.

— Старший лейтенант, — оборачиваясь, нарушает молчание командующий, — мы долго будем вот так телепаться, как дерьмо в проруби? Доложите обстановку! — приказывает он.

Я приближаюсь к его уху и шепчу:

— Слушаюсь!.. Места высадки и погрузки на обоих берегах закрыты из-за сильного артиллерийского обстрела. Высаживаться там мне запрещено.

Я стараюсь ответить как можно лаконичнее и точнее.

— Кем запрещено?

— На плацдарме — комендантом переправы инженер-майором Казарцевым. Немцы из пулеметов обстреливают там берег на всем протяжении. Вы слышите, как молотят?..

— Так фланкирующий или фронтальный огонь? Тридцать четыре или сорок два? — спрашивает командир корпуса.

— Они различаются по весу, — докладываю я. — ЭМГа-сорок два на три килограмма легче. По звуку стрельбы они не различимы. Возвращаться к причалам погрузки и высаживаться там мне категорически запрещено.

— Кем запрещено?

— Подполковником Сергеевым. Он приказал вернуться на правый берег, спуститься вниз по течению и высаживаться в полутора-двух километрах ниже места погрузки.

Быстрый переход