— Да, — сказал Роланд неохотно. — С другой стороны, дорогая, он сделал твою жизнь очень серой; не мог же он полагать, что удержит тебя там навсегда. Самое ужасное, что ты потеряла своих родителей.

— Да, — сказала Жонкиль. Ее глаза внезапно наполнились слезами. — Я никогда не забуду отца. Он любил меня, но после того, как мама умерла, у него все валилось из рук. Восемь лет — долгий срок, но удивительно, что он умер от той же болезни, что и она — воспаления легких — в тот же самый день, в восьмую годовщину ее смерти. Такое совпадение...

— Это очень тяжелая история, — сказал он, крепко сжимая ее руку. — И они похоронены в Корнуолле?

— Да, на маленьком кладбище в затерянном местечке, на краю обрыва. Я была ребенком, когда в последний раз видела это кладбище в день похорон отца, но я никогда его не забуду. Они вместе... и на надгробной плите я попросила написать: «В память Дэвида Маллори и Кристины, его жены». Когда-нибудь, Роланд, я бы хотела съездить туда, побывать на могиле.

— Съездим вместе, дорогая, — сказал он. — Значит, твоя фамилия Маллори?

— Да, и меня назвали Жонкиль, потому что родители больше всего любили этот цветок.

— Очень красивое имя, — сказал он. — Я никогда раньше не встречал его. Мистер Риверс заставил тебя взять его фамилию?

— Да, он юридически оформил все, когда я приехала жить в Риверс Корт.

— Бедняжка, — сказал он.

Он был взволнован. Он ясно представлял себе ее отца, веселого художника Дэвида Маллори, с зеленовато-карими глазами и темными кудрями, которые Жонкиль унаследовала; и Кристину, его жену, высокую, светловолосую прелестную женщину, которую Маллори называл «детка дорогая»...

Как тяжело было Жонкиль в двенадцать лет оставить этих двух славных, наивных людей в их общей могиле, поехать в Риверс Корт и называть Генри Риверса отцом, а его мать — бабушкой.

Все же дядя Генри хорошо сделал, что удочерил осиротевшую девочку. По прихоти судьбы, нити жизни Жонкиль Маллори оказались вплетенными в тусклое существование Риверс Корта, из которого Роланд Чартер, законный наследник, был вырван! Он крепко сжал руку Жонкиль.

— Благодарю тебя, дорогая, что ты мне рассказала о себе, — сказал он.

— А теперь ты расскажи о себе, Роланд.

— О, не стоит!

— Стоит, для меня.

Он поспешно окунулся в описание своей жизни в Южной Африке. Ее взор был прикован к нему. Когда он закончил свой шитый белыми нитками, поспешно состряпанный рассказ, она сказала:

— Ты тоже не был особенно счастлив в жизни, дорогой. Я постараюсь восполнить твое одиночество.

Его сердце тяжело застучало, когда он посмотрел на нее. Если бы ему не пришлось обманывать ее, если бы он не был такой мстительной скотиной! Эта наивность, эта бесподобная юность и чистота, которые делали ее гораздо привлекательней женщин, обладающих только физической красотой, могли бы принадлежать ему всегда. А что будет теперь? Какие последствия будет иметь этот сумасшедший брак? Что она подумает о нем позже, когда узнает?

Он не смел даже заглядывать так далеко.

Пока они сидели напротив друг друга за маленьким столиком, на который официант по просьбе Роланда поставил великолепный букет тепличных роз, ему удалось преодолеть волну депрессии, которая грозила поглотить его; он смеялся и шутил с ней непринужденно и остроумно, был доволен, что заставляет ее смеяться, что щеки ее порозовели.

— Давай помолимся, чтобы Господь послал нам хорошую погоду, — сказал он, когда во время десерта чистил для нее грушу. — Здесь очень красиво, мы недалеко от бухты Ансти, и даже в середине зимы красные скалы и голубое море великолепны. Мы будем много и далеко ходить.

— И играть в гольф.