— Жонкиль, ты глупый ребенок. Ты сошла с ума. Ты же здесь уже несколько часов. Жонкиль, иди сейчас же домой к огню, обсохни.

Она вскочила на ноги и оттолкнула его руку. Теперь он увидел ее лицо — мертвенно-бледное, покрытое пятнами от пролитых горьких слез, с челкой, откинутой назад со лба.

— Не трогай меня, — сказала она хрипло. — Как ты смеешь ходить за мной? Почему ты не оставишь меня в покое?

— Жонкиль, не будь глупым... — начал он.

— Я не хочу идти туда. Я хочу остаться здесь одна, — прервала она его гневно. — Я не могу выносить этот дом теперь, когда там лежит мертвый отец, и ты — ты — там!

Он поморщился, но продолжал спокойно уговаривать ее, понимая, что она в истерике. Нервный, легко возбудимый ребенок, она так много пережила за последнее время, много обиды и горя, причиной которых был он. Теперь ей очень трудно почувствовать его раскаяние, его сожаление о том, что произошло.

— Жонкиль, постарайся не ненавидеть меня так сильно, — сказал он. — Я бы ушел из Корта, чтобы не раздражать тебя, но бабушка хочет, чтобы я остался до похорон. Пожалуйста, Жонкиль, иди домой. Я обещаю, что не буду беспокоить тебя, даже подходить к тебе. Ты же сказала бабушке, что будешь сохранять спокойствие.

— Я знаю, я знаю, но я... О, я не вынесу этого, — произнесла она тихим, охрипшим голосом, перевернувшим его сердце. — Он не был моим настоящим отцом, но он любил меня и был добр ко мне. А я отплатила ему черной неблагодарностью, убежала и вышла замуж за тебя, сделала несчастными его последние дни на земле.

— Успокойся, Жонкиль. Ты не должна винить себя, — сказал Роланд. — Это все моя вина. Я знаю это. Только, моя дорогая, ты ничего не исправишь, так истязая себя, оставаясь в этом холодном сыром месте. Ты заболеешь, Жонкиль. Я умоляю тебя пойти в дом и переодеться. И съесть что-нибудь.

Жонкиль перестала плакать, с силой вытерла слезы с распухших глаз тыльной стороной дрожащей руки. Она попыталась пройти мимо него.

— Очень хорошо. Я иду домой, — сказала она. — Пропусти меня, пожалуйста.

Ее тон, ее манера задели его. Он отступил, чтобы дать ей пройти, но физическое истощение взяло верх над силой и гордостью, которые оставались в Жонкиль. Ноги не слушались ее. Она вдруг почувствовала головокружение, тошноту и вскрикнула:

— Ой, я падаю!

Он успел подхватить ее, взял ее на руки и понес, как ребенка, из беседки через темный сад в дом.

— Я позабочусь о тебе, Жонкиль, пусть ты меня ненавидишь, — сказал он спокойно. — Я не могу позволить тебе так мучить себя.

Жонкиль не спорила и не сопротивлялась; она безвольно, тихо лежала на его руках. Что бы она ни переживала, какое бы недоброе чувство ни испытывала к нему, в глубине своего молодого женского сердца она чувствовала облегчение, что он стал хозяином в данный момент. Она была истощена телом и душой. Его сильное объятие несомненно успокаивало, и пока он шел с нею на руках по гравиевой дорожке мимо пруда и солнечных часов, его тепло проникло в ее тело, принося блаженное утешение. Она закрыла глаза; ее голова покоилась на его плече.

Жалея ее и не желая перечить ее воле, он не воспользовался ее слабостью, но его сердце громко стучало, когда он прижимал ее к себе и нес сквозь сумерки. Он отнес ее прямо в ее спальню и положил на кровать.

— Теперь, — сказал он, — я позвоню горничной и скажу ей, чтобы она помогла тебе раздеться и разожгла камин. Я пришлю горячий чай с коньяком. Пожалуйста, выпей его и постарайся как следует согреться. Иначе ты серьезно заболеешь.

Она не протестовала, но на мгновение ее распухшие от слез глаза остановились на его лице.