— Ты поедешь проводить меня? — с неожиданно тёплой улыбкой спросила Наташа.

— В аэропорт? — машинально спросил он.

— В аэропорт. — ответила Наташа.

Да, он поехал, он видел как улетал «Боинг», унося от него частичку его жизни. Всё кончено, они расстались. И почему она до самого конца так и не сказала ни слова о будущих надеждах, о лучшей жизни — только отвращение к той действительности, которая составляла привычный Лёну мир. Зато Лиля Платонова радостно щебетала о том, как хорошо они устроятся в будущем. Сначала поживут у знакомых в Праге, потом решат, где обосноваться. Всё это уже не имело к Лёну никакого отношения, и он лишь молча слушал песню счастливых надежд.

* * *

Сегодня было снова воскресенье. Две недели он уже не попадал в Селембрис, и напряжённое ожидание выматывало его. Лён хмуро сидел за компьютером, или слушал музыку, пытался читать, но ничего не помогало.

— Послушай, Гранитэль, — тихо обратился он к перстню. — я вспоминаю прошедшее погружение и не могу понять, отчего мне стало жалко Лембистора. Он так искренне заплакал. Или это актёрство?

— Ничего удивительного. — отозвалась принцесса. — Ты всё никак не можешь поверить, что его нужда реальна, всё думаешь, что цель его — просто злостные козни. Он хочет жить, очень хочет жить, а исход дела зависит от тебя. Вот он и старается тебе понравиться. Он быстро мыслит и быстро учится, в этом отношении ты отстаёшь от него. Но главное не в этом. Ты боишься действовать, Лён.

— Я боюсь? — изумился он. — А как же тогда я уничтожил колдуна?!

— Я не об этом. Ты стал слишком расчетлив, слишком недоверчив. Ты боишься самого участия в каждой истории, и раз от разу твой страх всё очевиднее. Я полагаю, это из-за того, что случилось с Пафом. Ты допустил промах, предвидеть который был не в состоянии, и теперь боишься вновь совершить ошибку.

— В чём это выражается? — угрюмо спросил Лён.

— Ты не участвуешь в истории, ты разыгрываешь партию в шахматы, старательно просчитывая каждый возможный ход событий. Невозможно просчитать оптимальный ход без потерь — слишком сложна игра. Ты перестаёшь верить в счастливый случай, не оттого ли ты так резко оборвал мечту Долбера? Он хочет стать королём — само желание этого делает его мечту возможной. Ведь это же Селембрис, Лён. Раз Долбер связал свою судьбу с тобой, значит, от тебя зависит быть ей или не быть.

— Я так и не понял, в чём проблема. — мрачно признался он.

— Погружаясь в историю, ты должен всецело принадлежать ей, а не быть сторонним наблюдателем, который вмешивается в дело лишь тогда, когда считает нужным.

— Да, последний раз мне показалось, что я участвую в инсценировке.

— Вот именно, а Долбер и даже Фазиско вовлеклись в неё со всей страстью.

— Но я не знаю, смогу ли я так.

— Смоги, Лён. Даже я не смогу сделать для тебя чудо, если ты будешь отстраняться от реальности Жребия.

— Я хотел спросить: это видение у Орорума подлинное?

— Вот видишь, ты даже Орорум, древний оракул, принял за подделку. Да, он воскрешает память, но лишь ему угодным образом. Я была там с тобой и видела то, что видел ты. Четыре портрета — это четыре человека, с которыми я провела много дней из их жизни.