Нет. Слишком заумно. И непонятно. Можно подумать, что он предлагает ей выпить.

Вот что он скажет:

– Хватит нам болтаться вдалеке друг от друга. Мы и так болтаемся уже пятнадцать лет.

«Болтаться». Болтается говно в проруби.

– Мы не дети, нам по тридцать три года...

Тоже не годится. Женщинам не напоминают о возрасте.

Разве что в восемнадцать лет. Но не в тридцать три. Это для мужчины тридцать три года – еще. А для женщины тридцать три – уже.

Лучше так:

– Пятнадцать лет назад, на платформе электрички в Наро-

Фоминске, провожая меня в армию, ты сказала, что будешь ждать меня. И вот, я вернулся.

И тоже не то. Потому что неправда. Да, на пригородной платформе Наро-Фоминска за минуту до отправления электрички в Москву он спросил, будет ли она его ждать. Она сказала: «Да, буду». Но и он, когда спрашивал, и она, когда отвечала, оба знали, что эти слова содержат не буквальный их смысл, а нечто совсем другое. Утешение – вот что это было. Он привычно балагурил, ерничал, но на душе у него было неспокойно, он нуждался в утешении, потому что его ждали два года армейской службы, необходимый жизненный перевал. И она понимала, что ему нужны утешение и надежда. Его волнение передалось и ей, она сказала:

«Да, да! Я буду тебя ждать!» – потянулась, неловко поцеловала его в подбородок и тут же отступила из его рук, чтобы не перейти границу, за которой доброжелательство превращалось в ложь.

– Двери закрываются, следующая остановка...

Двери электрички закрылись, он уехал.

Под колесами «мерседеса» прогремели стыки понтонного моста через Волгу возле Калинина, пахнуло теплой волжской водой. Пошли деревни в красных рябинах. До Ленинграда оставалось четыреста километров, потом триста. А Лозовский все никак не мог решить, что он скажет.

И тогда по неистребимой, уже въевшейся в него профессиональной привычке он сделал то, что всегда делал перед тем, как начать очерк или статью – представил себе очерк в самом общем виде, разделил задачу на две части. Часть первая: факты. Что нужно сказать и что он хочет сказать. Часть вторая: как сказать.

Он словно бы набрасывал очерк о себе, видел себя со стороны. И думал о себе в третьем лице – «он».

Он познакомился с ней в приемной комиссии МГУ в величественной высотке на Ленинский горах. Он – тощий долговязый белобрысый вьюнош в лучшем своем (и единственном), тщательно отутюженном темном костюме, слишком жарком для летней Москвы, в нейлоновой рубашке с галстуком на резинке. Никакой – как только-только начавшая обретать очертания фотография в ванночке с проявителем.

Она – тоже никакая еще, но чуть дольше пролежавшая в проявителе. В туфлях без каблука, в сером, школьного покроя платье с отложным воротником, выдававшей в ней, как и его галстук на резинке, провинциалку. С черными волосами до плеч, с большими серо-зелеными глазами на смуглом лице, со смесью подростковой открытости и женской уже, женственной затаенности в длинных, затеняющих глаза ресницах и низком голосе, словно бы доверительном.

Оба были провинциалами, он из поселка под Краснодаром, она из военного городка под Астраханью, где ее отец служил командиром части, а мать преподавала химию в школе. Оба поступали на химфак и оба, как сразу выяснилось и страшно обоих развеселило, по одной и той же причине: химия – это солидно, далеко простирает она руки свои в дела человеческие. Оба никого не знали в Москве и потянулись друг к другу, как земляки, случайно встретившиеся на чужбине. Обоих ошеломила, ослепила, восхитила Москва, оба сразу поняли, что хотят жить в Москве, всегда, всю жизнь, а если не всегда, то хотя бы пять студенческих лет.

Она очень боялась, что не поступит, твердила, что ни за что не поступит, а поступят свои, по блату, они – и ревниво показывала на абитуриентов-москвичей, девушек в вызывающих мини-юбках и ребят в джинсах и замшевых куртках, подъезжавших к МГУ с родителями на «Волгах» и «Жигулях».