Сначала Лозовский писал письма в казарме, потом старшина уступил ему свою каптерку и притащил из штаба списанную пишущую машинку «Москва». Он же следил за очередью и получал гонорар в виде сигарет и выпивки, которые честно делил на две почти равные части. С машинкой дело пошло быстрей. Лозовский оставлял себе копии, чтобы оптимизировать творческий процесс. И, как выяснилось, очень правильно делал. Слух о его деятельности дошел до политотдела, Лозовского вызвал замполит роты, хмурый капитан, очень пьющий, долго читал письма, а потом вдруг сказал:

– А моей суке можешь написать? Вот так же, так, чтобы ее, суку, до печенок пробрало!

– А что у вас было? – осторожно поинтересовался Лозовский. – Мне нужно войти в материал.

– Да что было! – мрачно ответил капитан. – Что и у всех!

Он пил, она гуляла. Пять лет в разводе, по дочери очень скучает, да и по ней, суке, тоже. Вот и все, что было.

«Вот и все, что было, вот и все, что было, ты как хочешь это назови, – прозвучал в сознании Лозовского модный шлягер. – Для кого-то просто летная погода, для кого-то проводы любви».

Не подходит. А что подходит? Тяжелый случай.

Но он все-таки родил идею письма: «Я вернусь, Пенелопа».

Про Одиссея замполит краем уха слышал, а про Пенелопу нет.

Пришлось рассказать ему все своими словами. То, что Пенелопа не узнала вернувшегося после долгих странствий мужа, капитан воспринял недоверчиво, зато ему очень понравилось, что Одиссей перебил женихов.

– Всех? – заинтересованно уточнил он.

– Почти всех, – уклончиво ответил Лозовский, так как сам не очень хорошо помнил, чем это дело у Одиссея закончилось. -

Остальные разбежались.

– Годится, – одобрил замполит. – Пиши, а я схожу за бутылкой.

Это было лучшее сочинение Лозовского, он даже пожалел, что его нельзя тиражировать по причине сугубой индивидуальности заказа. И эффект был поразительный: получив письмо, жена прилетела к ошалевшему замполиту. И хотя все кончилось тем, что капитан на радостях запил и жена тут же улетела, известность Лозовского превратилась в славу.

Перебирая копии писем, он иногда задумывался над тем, что, собственно, это такое. Не хохма, это он уже понимал. Он понимал, что нечаянно прикоснулся к чему-то огромному, странному, к тому, что составляет существо жизни. К чему? Этого он очень долго понять не мог.

Только спустя много лет он нашел ответ на этот вопрос – в Чечне, на военном аэродроме в Ханкале, в начале второй чеченской войны. Лозовский добился разрешения участвовать в боевом вылете фронтовых бомбардировщиков Су-24. Один самолет был сбит «стингером». Летчики погибли. Командир полка показал Лозовскому письмо, которое второй пилот, двадцатидвухлетний старший лейтенант, не успел дописать:

«Всякий раз, когда я выхожу на цель и бросаю машину в пике, я вспоминаю тебя, любимая».

«Мы дышим воздухом любви, – так начал Лозовский свой репортаж из Ханкалы, – как ни странно это звучит здесь, в Чечне, где все пропитано ненавистью. Мы дышим воздухом любви, потому что ничем другим человек не может дышать».

Океан любви, ноосфера, без которой жизнь невозможна, как без кислорода,

– вот с чем он соприкоснулся, сидя в каптерке за раздолбанной пишущей машинкой «Москва».

Альбине он писал совсем другие письма, ля-ля-тополя, поддерживая принятый между ними тон легких, ни к чему не обязывающих отношений. Этому правилу он изменил только один раз, когда узнал из письма однокурсницы Альбины, с которой познакомился во время вступительных экзаменов, что у Альбины роман с Гариком Баранцевым, сыном ленинградского академика, генерального конструктора подводных лодок.