– Через пятнадцать лет я буду принадлежать вечности, – заметил директор, наливая по новой.

– Да будет вам, Лев Ефимыч. Лагеря пережили, войну пережили, мирное время переживете. Пятнадцать лет. Много чего настроим за пятнадцать лет. Я вообще-то строитель, – объяснил он Лозовскому. – Красноярскую ГЭС строил, эту ГЭС тоже я начинал.

– На БАМе не работали?

– На БАМе нет, не мой профиль. Но дело большое, дело огромное. А вы, Лев Ефимыч, не возникайте. Не возникайте! Не сбивайте московского журналиста. Лев Ефимыч у нас диссидент. Он считает, что БАМ не нужен.

– В Москве я тоже об этом слышал, – заметил Лозовский.

– Это неправильно. Неправильно это! Формально да, БАМ вроде бы и не нужен. Его зачем начинали? Чтобы перевозить тюменскую нефть на восток, гнать оттуда в Японию и в Америку. А где эта нефть? Нет ее, загубили все к чертовой матери. Один Самотлор чего стоил!

– Почему загубили? – не понял Лозовский.

– В Тюмени не случалось бывать?

– Буду. Там у нас съемки.

– Вот и спроси. Есть там такой Борис Федорович Христич. Он все про эти дела расскажет. Браконьерство, а не добыча. Отрапортовать все спешим, каблуками прищелкнуть. Теперь вот дорога будет, а возить по ней нечего. Напридумывали: территориальные комплексы, военно-стратегическое значение. Ну, понятно, не консервировать же такую стройку.

– Значит, Лев Ефимович прав? – спросил Лозовский.

– Не прав! Во что такие народные силы вложены, то не может быть бесполезным. Месторождения там богатейшие. Другое дело, что освоение их нам сейчас не по карману, но когда-нибудь руки дойдут. Послужит и БАМ. Пусть не завтра, пусть в двадцать первом веке. А сколько молодых людей научатся на нем жить? Пусть лучше БАМ строят, чем колготиться в городах, воду мутить.

– Вот это и было во все времена главным, – покивал директор школы. – Отвлечь молодежь, стравить давление. Предохранительный клапан – вот что такое все эти стройки века.

– Но ведь едут, – сказал Лозовский. – Сами. Даже рвутся.

– А зачем? – живо отозвался директор. – Не задумывались? Они рвутся к свободе! БАМ для них – это и есть свобода. От родительского диктата, от безденежья, от коммуналок. Ну-ну, не буду, – успокоил он секретаря райкома.

– Потом расскажете мне, какая будет жизнь в двадцать первом веке. Когда встретимся там, – кивнул он вверх.

– Расскажу, – пообещал секретарь. – Если не окажусь там раньше вас. Жизнь, я думаю, будет совсем другая. Замечательная, я думаю, будет жизнь. И вашим выпускникам, Лев Ефимыч, не придется начинать все с нуля, с разрухи. Будем!

Он выпил, машинальным движением опытного прораба убрал пустую бутылку под стол, закурил «беломорину» и открыл дверь.

Откуда-то из глубины, из зала, неслась бодрая бамовская самоделка, исполняемая не очень стройным, но дружным хором:

И когда салют победный брызнет,

Ты поймешь, что в грозах и в пыли

Лучшую дорогу нашей жизни

Мы с тобою вовремя нашли...

Вернувшись в гостиницу, Лозовский долго стоял в своем номере у окна, глядя на пустые, ярко освещенные кварталы поселка, на зарево Зейской ГЭС, прислушивался к гулу стройки и думал о том, что вот и эта ночь ускользнет в никуда, бесследно, как ускользнули целые пласты его жизни. Ненадолго останется разве что стыд от того, что этим вечером перед трогательными выпускниками зейской школы врал сам и невольно заставил врать других.