– Не командуй! – огрызнулась Фаина.

– Это не я тебе говорю. Это он тебе говорит! – показал Лозовский на Бровермана и вышел из предбанника.

– Ты это, в самом-то деле, – пробормотал Броверман. – Некрасиво.

Выглянул Попов:

– Что тут у вас?

– Решаем мелкие производственные вопросы, – объяснил Броверман и скрылся в бункере.

Попов перевел на Стаса хмурый взгляд:

– Ко мне?

– Нет-нет, я так, – поспешно ответил Стас.

– Что происходит? – спросил он, когда за Поповым закрылась дверь.

– Отстань! – взмолилась Фаина. – Заколебали! Маникюр из-за вас испортила!

Стас так ничего и не понял, но момент для объяснения с Поповым был явно не подходящим.

– Ладно, зайду в другой раз, – решил он.

Но тут надвинулись новогодние праздники, ответственный разговор с главным редактором пришлось отложить. Однако, нет худа без добра. Появилось время спокойно подумать, всесторонне проанализировать ситуацию. И в первый рабочий день после удлиненных новогодними праздниками выходных, прогревая двигатель свой новенькой двухдверной «мазды», узкоглазой японочки цвета «спелая слива», Стас уже знал не только то, что скажет Попову, но и то, что услышит в ответ.

Машин было мало, не отвлекали ни уличные пробки, ни наглая московская шоферня. Бледное зимнее солнце сквозило в облаках, искрился снег на подмороженных за ночь дорогах. Стас не спеша катил по пустынному Севастопольскому проспекту, наслаждаясь бесшумной работой двигателя, шуршанием протекторов по хрусткому от снежной крупки асфальту, и проигрывал в уме предстоящий разговор с Поповым.

III

Я скажу, представлял себе Стас:

– Доброе утро, Альберт Николаевич. С прошедшими вас праздниками. С тем, что они прошли. Утомительное занятие, не находите?

Попов скажет:

– И не говори! Стихийное бедствие. Жрешь лишнее, потому что так полагается. Пьешь лишнее. А потом маешься. Зачем? Слишком много в России праздников, я всегда это говорил. Ни в одной стране нет столько праздников. А что праздновать? Работать надо, а не праздновать. Кофе?

Я скажу:

– Не откажусь.

Он спросит:

– А коньячку?

Я скажу:

– Альберт Николаевич, за что? Для меня это наказание. В праздники – ну, положено. А в будни?

Он тяжело вздохнет и скажет:

– А я, пожалуй, себя накажу.

После этого предупредит Фаину, если она уже на месте, что его нет, запрет кабинет, намелет кофе, поставит на спиртовку джазве и извлечет из бара бутылку коллекционного коньяка, которую держал для особо важных гостей.

Возникшую во время этих телодвижений паузу уместно будет заполнить чем-нибудь необязательным.

Я скажу:

– Еще со школы не люблю праздники. Хочешь – не хочешь, а приходилось пить со всеми в туалете портвейн. Или даже водку. Чтобы не противопоставлять себя коллективу. А потом трястись на дискотеке. От портвейна меня мутило, от водки вообще голова раскалывалась. Ну, а дискотека для меня с моим ростом и изящным телосложением тумбочки – сами понимаете.

Это всегда хорошо, поиронизировать над собой, это располагает. Тем временем Попов нальет в медные, с серебряной чернью наперстки кофе, пропустит рюмочку коньяка и задумчиво, как бы не вполне уверенно нацелится на вторую. Я сделаю вид, что не замечаю его неуверенности, и продолжу трепаться. Увлеченный воспоминаниями.

Я скажу:

– Дома праздники были не лучше. Собирались друзья отца, тульские писатели.