Правый глаз Коли, огромный, круглый, изучал гостя.

— Он всегда был и всегда будет. А ты — давай — в город беги. Беги, беги, друг!

И Коля захлопал в ладоши, закудахтал дурашливо.

Молнии вспахивали горизонт.

Олег разглядел двор. И воробьёв. Тысячи воробьёв.

— То есть, как, исчез? — спросил он в харьковской гостинице.

Варя повела худенькими плечами.

— Тётя сказала, его забрал Горобыный. Для неё это был непреложный факт, и для всего села. Даже участковый говорил: вы же понимаете. Горобына ночь, мать её. Меня потом долго мучили кошмары. Я убедила себя, что видела, как Колю похищают. Как огромная лапа всовывается в окно и вытаскивает его наружу.

Девушка вытянула руку и скорченными пальцами прошлась по постели.

— Господи, детка…

— Они втемяшили мне это своими сраными россказнями, — зло промолвила Варя, двадцативосьмилетний бухгалтер из Москвы. — Позже Коле сделали надгробие на кладбище. Тётя часто навещала его, плакала у фальшивой могилки. А в две тысячи пятом, двадцать седьмого июля Коля возвратился.

Олег запнулся, удивлённый.

— Через шесть лет?

— Угу. Были эти вспышки, молнии, рокот…

В соседнем номере бабахнул залп, саундтрек к загадочной истории Вари.

— Я… пойми, я уже не так твёрдо верила в местные легенды. Помню, я вышла на минуту в спальню, убедиться, что закрыла окна. А когда вернулась на кухню, Коля сидел за столом. Он сильно изменился, похудел, отрастил волосы. Он пропал четырнадцатилетним мальчишкой, а пришёл взрослым парнем. Тётя Маланья упала перед ним на колени, трогала его ноги и плакала, а он повторял: «ну, будет, будет», и гладил её по волосам. А ещё смотрел на меня, и я совсем не узнала его глаза, — Варя, будто в трансе, коснулась пушистых ресниц, — Такие они были тёмные и холодные. Гораздо темнее, чем я помнила.

— Но это был он?

— Определённо.

— Тогда где же его носило?

— Мы задавали вопросы. Он говорил одно и то же. «Я был в разных городах». Точка. Я…, — девушка выдавила смущённую и виноватую улыбку, — Я боялась брата. Он сделался странным. Его взгляд, его заторможенная речь, безразличие ко всему. Точно зомби. Он залезал в погреб и торчал там допоздна. Издавал разные звуки. Однажды я проснулась и увидела, что он стоит в углу, в густой тени, и таращится на меня. Это было последней каплей. Я не желала жить с ним рядом.

— Он мог подсесть на наркотики, — предположил Олег.

— Да, мог. И это объясняло бы некоторые вещи. Но далеко не все.

Варя замолчала, теребя край футболки. Олег обнял её, но мгновение спустя отодвинулся, чтобы заглянуть в побледневшее лицо.

— Две тысячи пятый? — подсчитал он, — Выходит…

За стеной вооружённая стычка переросла в нечто большее, может быть, в апокалипсис с использованием ядерных бомб.

— Да, — угрюмо подтвердила Варя, — выходит, что тётю Маланью хоронят в Горобыну ночь. И завтра будет гроза.

Гроза поджигала небо на западе. Молнии гвоздили окрестные поля. Залпы плотной канонады били по ушам.

И в свете вспышек слюдянисто поблёскивали глаза птиц.

Они были повсюду: на крышах зданий, на заборах, на навесах сараев. Под их тяжестью накренялись ветви рябин, дребезжали водостоки. Серая масса погребла под собой трактор, будку туалета, и «тойота» обросла серыми пёрышками.

Сонмища домовых воробьёв опустились на деревню. Шевелящееся море растеклось по двору до калитки, и дальше. По нему шли волны, оно издавало звук, с каким перетряхивают ветхий плед (безразмерный плед!), но не было чириканья, обычных птичьих сварок.