«Что это было? — лихорадочно соображала она, — В дом забралась собака? Но как, квартира же на третьем этаже? Может быть, это какой-то розыгрыш? Может быть, Серёжа решил подшутить над ней?»

Она заставила себя пошевелиться, выключила воду и прислушалась. В сталинке было тихо. Ни лая собаки, ни хихиканье шутника Серёжи. Только стук сердца и удары капель по чугуну, только нарастающий свист, негромкий, но настойчивый, сперва почти ультразвуковой, а теперь явственно ощутимый, близкий.

Волосы на голове Тани встали дыбом, когда она поняла, что что-то происходит, и происходит не в коридоре, за запертыми дверями, а внутри, рядом с ней. Она впечатала себя в стену и остекленевшими глазами смотрела в угол, под раковину, туда, откуда доносился свист.

Свист перешёл в шипение, потом в неожиданный, заставивший её подскочить, звук «пшшш!», резко оборвавшийся, не начавшись. В этот момент под раковиной появилось то самое существо. Оно возникло из ниоткуда, просто материализовалось в воздухе. Только что там была лишь паутина и облупившийся кафель, а теперь сидело, сгорбившись, нечто ростком в метр, покрытое с ног до головы серебристой шерстью. И не успела Таня заорать, как существо сказало:

— Тише, внучка, тише! Разбудишь Серёжу, он тебя за дурную примет, и разлюбит. Дурных никто не любит.

Это было не рычание, не вой, не то, что по идее, должно производить материализовавшийся посреди ночи незваный гость. Обычный человеческий голос, причём, женский, причём, старческий. Тут Таня заметила своими обезумевшими глазами, что гость (гостья) вовсе не покрыта шерстью, что это волосы, свисающие с его (её) головы, и они не серебристые, а седые. Существо откинуло назад длинные локоны, выпутало из них лицо. Перед Таней сидела обычная старуха, разве, что крошечная, и появившаяся совершенно ненормальным способом. В облике старухи не было ничего жуткого, напротив, её вид вызывал странное чувство жалости. Была старуха голой, и волосы использовала, чтобы прикрыть одряхлевшую наготу. При метровом росте, она не казалась лилипутом, в том смысле, что части её тела были пропорциональными, обычными. Не считая одутловатых щёк, не соответствующих общей худобе. Кожа на её руках и ногах была мокрой и розовой, а вот лицо покрывал не

Таня наконец поняла, на кого похожа гостья: на пожилых алкоголичек, вот на кого. Только те повыше, и если и

появляются из ниоткуда, то исключительно в своих горячечных видениях.

Впрочем, говорила гостья трезво, а на Таню смотрела просящими светло голубыми, (а не красными, как померещилось сначала) глазами.

— Вы кто? — ошарашено спросила девушка, жалея, что её волосы не так длинны, и приходится закрывать интимные места ладонями.

— Ты меня не боись, внучка, — произнесла бабушка, не сдвигаясь с места, — Одень вон внуковую футболку, а то холодно здесь.

Таня автоматически потянулась к футболке, быстро надела её на себя, стараясь не упускать старуху из виду.

«Внуковую футболку», — повторила она про себя, и всё поняла. Понимание это её, как не удивительно, успокоило.

— Вы — Серёжина бабушка? — спросила она.

— Она самая, — закивала старушка.

— Вы — привидение?

Гостья поглядела на свои руки, на спутанные волосы, и пожала плечами:

— Не знаю. Кто я теперь, мне не сказали.

— Вы живёте здесь?

— Я не живу, — грустно ответила старуха, — Я нахожусь. Уйти мне надо, а я не могу.

Таня переступила с ноги на ногу внутри ванны. С тревогой спросила:

— Что вы сделали с Серёжей?

— Ничего! — искренне удивилась старуха, — Я бы ему ничего не сделала! Он спит просто, можешь пойти, убедится.