|
- Увы, - отвечал несчастный, - клянусь, мне нечего сказать, сударыня. Я не имею ни малейшего понятия, чем заслужил арест, и не понимаю, тючему судьба столь жестока ко мне. - Разве ты не собирался жениться на Фаустине? - Я желал для себя только одного счастья: сделать ее своей женой. - Так ты ничего не знал о той ужасной истории, в которую попала ее семья? - Клянусь, сударыня, мне ничего об этом не известно, но я знал ее семью как приличную и порядочную, да разве может существовать порок в доме, где родилась Фаустина? - Глядите-ка, - рассмеялась я, - он рассуждает как герой сентиментальных романов. - Я всегда превыше всего ценил добродетель, сударыня. - Юношеский задор, - продолжала Клервиль, - приводил к гибели немалое число таких молодых людей как ты. Впрочем, нас интересует не это: цель нашей беседы - сообщить тебе, что Фаустина находится сейчас здесь, в этом доме. Министр благоволит к ней и надеется, что ты уступишь ему свои права, за это она будет прощена, а вместе с ней и ты. - Я не нуждаюсь в прощении, потому что не сделал ничего дурного, - таков был ответ юноши. - Однако хочу вам сказать, что даже перед лицом тысячи смертельных опасностей, я не стал бы спасать свою жизнь ценой такой гадости, само упоминание которой я считаю оскорблением. - Пусть будет так. А теперь зад, сударыня, подайте мне его зад! - вскричал министр, приходя в крайнее возбуждение. - Совершенно очевидно, что мы не найдем общего языка с этим упрямым ослом, если только не прибегнем к насилию. При этих словах Клервиль и обе ведьмы навалились на юношу, в мгновение ока связали его и раздели донага. Затем его подвели к Сен-Фону, который добрых пятнадцать минут сосредоточенно осматривал и ощупывал мужской зад, прекраснее которого трудно было найти на свете, а, как вам известно, мужчины - большие знатоки в таких тонких областях анатомии и частенько превосходят в этом нас, женщин. Дормон оглядел присутствующих отчаянным взглядом и понял, какого сорта оскорбления его ожидают. - Ах, меня обманули! Я оказался среди злодеев. - Твоя догадка, сударь, совершенно верна, - заметила Клервиль язвительно, - и скоро ты в этом убедишься. После некоторых предварительных и весьма мерзких упражнений мне было велено привести Фаустину. Красота, изящество, девственная нежность - все это ласкало взор, и всем этим она обладала в редкой мере, а когда она увидела, что происходит в комнате, ее оскорбленное целомудрие расцвело новыми красками. Не спуская глаз со своего возлюбленного, которого с обеих сторон усердно обхаживали Клервиль и Сен-Фон, девушка едва сдерживалась, чтобы не упасть в обморок. - Не волнуйся, мой ангел, - сказала я, взявши ее за руку, - и будь как дома; мы здесь трахаемся, мы купаемся в грязи, непотребной мерзости и прочих наслаждениях, голубка моя; сейчас ты, по нашему примеру, оголишь свою божественную попку, и поверь мне, это будет совсем не противно. |
