|
- Но что произошло такого особенного? - заступилась за бедняжку Клервиль. - Это всего-навсего дерьмо, и я знаю, что ты его любишь; чтобы ты сказал, если бы это сделала. Жюльетта? Мои пальцы уже чувствуют, как что-то вылезает из ее задницы, подставляй скорее свой рот. - Ну знаете, мы начинаем заходить слишком далеко, - проворчал капитан и тем не менее прижался губами к моему заднему проходу и начал смазывать слюной стенки. Я поднатужилась и облегчилась; вы не поверите, но он сделал то же самое, и прямо в рот Кристине, чью голову он зажал у себя между ног, развратник выдавил обильную порцию, одновременно глотая лакомство, которым угощала его я. - Ваши забавы до крайности непристойны, - заметила Клервиль за мгновение до того, как шумно испражниться на лицо Франсиско. - Эй, потаскуха, - окликнул ее брат, - кажется, ты сейчас будешь извергаться, я вижу это по твоим мерзостям. - Клянусь спермой, - зарычала она, - я хочу кататься по полу и вываляться в дерьме, которым все здесь забрызгала эта маленькая стерва. - Вы с ума сошли! - воскликнула Олимпия. - Нет, я просто хочу удовлетворить свои желания, и ничего больше. Она сделала все, что хотела, и с головы до ног измазанная нечистотами, содрогнулась в неистовом, похожем на припадок, оргазме. После этого Боргезе приступила к исполнению приговоров. - Погодите, - сказал капитан, увидев, что Олимпия берет из камина горячую кочергу, чтобы прижать ее к груди Розины, - я должен насладиться этой женщиной, пока вы ее пытаете. Он совершил акт содомии; Олимпия поставила клеймо. - Ах ты, лопни мои яйца! - кричал он. - Как приятно сношать человека, который корчится от боли! Несчастен тот, кто прожил всю жизнь и не изведал такого наслаждения! Природа не придумала ничего, что могло бы сравниться с ним. Обезумевшая от ужаса Эрнелинда, оказавшись в лапах родного отца, который прежде всего прочистил ей задний проход, приняла жуткое наказание, предписанное моей подругой; остальная часть программы была выполнена с такой же точностью и неукоснительностью; все мы испытали оргазм, который, впрочем, не успокоил наши чудовищные страсти. Карлсон, неистовый и разъяренный, как скандинавский воин - позже он признался мне, что его вдохновила на это моя задница, - устроил настоящую бойню своим детям: он бил, истязал, сношал их без разбору, а мы, трое женщин, хозяек этого страшного бала, ласкали друг друга, наслаждаясь зрелищем, которое напоминало загон для овец, куда ворвался голодный волк. - Вставай, сука! - эти слова капитана, который в эту минуту содомировал меня и тискал ягодицы Олимпии и Раймонды, были обращены к Розине. - Пришла твоя очередь, мерзкая тварь, теперь ты будешь пытать своих отпрысков. |
