Зал, взятый в аренду, мало отличался от других залов, взятых в аренду под музыкально-питейные заведения. Слой дыма льнул к низкому потолку; пропорции зала и эстрады не допускали никаких поползновений на оригинальность оформления. Люси Альбер дождалась знака Жюли и только тогда села верхом на стул рядом с подругой и согласилась выпить джина.

– Знаешь, Жюли, ты очень красивая!

– Так надо, – задумчиво сказала Жюли.

Она старалась поддерживать видимость беседы. Но воспринимала только тонкий и сухой вкус джина. Всё остальное было смутным фоном последних действий её сегодняшнего вечера: достать из перламутровой шкатулки бумагу с гербовой маркой, сложить её по-новому, написать три слова: «Делай как хочешь», подписаться: «Юлька», и отослать всё Эрберу д'Эспивану. Такая краткость, такая лёгкость немного её ошарашили. Она не жалела о своём решении и не пожалела о нём ночью, лёжа в мирной бессоннице. Она только усомнилась, уже на грани сна, что привела его в исполнение, и это сомнение её разбудило.

Утро было погожее, она поймала себя на том, что поёт, и время текло быстро. «Как легко ждать, когда действительно ждёшь чего-то или кого-то!» Она трижды постучала по дереву под столешницей. Затем ей пришлось подойти к телефону – звонил Коко Ватар. Безмятежная, недосягаемая, она самым сердечным образом отваживала его:

– Да нет, мой мальчик, что поделаешь? Нет, не могу. О! что ты, вовсе не тайна. Мой брат… Да, опять он, как ты говоришь… Мой брат продал своё… Как это называется? Своё заведение, спасибо… Кроме лошадей и свиней, там кое-какая мебель, за которую можно выручить сто пятьдесят луи, но бедняга Леон ничего в этом не смыслит, так что придётся мне… О! Нет, завтра я опять весь день буду в Виль-д'Аврэ… Позвонить туда? Что ты, у него уже три месяца отключён телефон, он не платит… Ах, это такой фрукт – мой братец! Хорошо хоть, он у меня один… Как? Если ты сейчас приедешь? О! нет, мой мальчик… О нет… Не советую…

Голос на другом конце провода настаивал, повторяя: «Почему? Но почему?» Жюли на миг задумалась и с большой любезностью ответила:

– Потому что я спущу тебя с лестницы. Да. Это так же верно, как то, что я существую.

Она осторожно опустила трубку на рычаг и улыбнулась всей ненадёжности, открывавшейся перед ней. Она надела шляпку с голубиным пером, вышла купить яиц, фаршированной рыбы, фруктов. День катился такой мягкой и такой невозмутимой волной, ожидание Жюли так густо населяло каждое мгновение, что она воспринимала окружающую тишину как неумолчный ропот «Он получил мою записку с утренней почтой, около девяти… Узнал мой почерк…» Она мысленно перенеслась на улицу Сен-Саба и водворилась там. «В девять часов почту положили на консоль у дверей его спальни, как обычно. Потому что он изменник, но педант. Ванна. Парикмахер и одновременно маникюр. Марианна? В самом деле, там ведь ещё Марианна. Окутанная своими пурпурными волосами, отягощённая жгутами, раковинами, канатами волос, Марианна в этот самый час… О! ну и плевать, пусть Марианна что хочет то и делает». Жюли отмахнулась от Марианны, вернулась к Эспивану. «В десять часов, прежде чем одеться, он посмотрел на ногти и заметил: "Странно, ни один маникюрщик ничего не смыслит в уходе за ногтями", – потом распечатал моё письмо. Тогда он позвал Марианну… Если только не прищурился вот так, думая: "Надо всё взвесить… Подождём!"»

Она опустила голову и зажала руки в колени, ибо, сказав «подождём», она признала, что ожидание – нелёгкий вид спорта.