Она опустила голову и зажала руки в колени, ибо, сказав «подождём», она признала, что ожидание – нелёгкий вид спорта.

В восемь часов она смирилась, вышла, поела гречневых блинов в бретонском кабачке, запивая сидром, и закончила вечер в ближайшем кинотеатре.

На следующее утро она лежала в горячей ванне, когда зазвонил телефон.

– Бегите, госпожа Сабрие! Скорее, Бога ради!

Она услышала, как служанка отвечает: «Да, сударь! Нет сударь!» – и выскочила из воды. Увидев её голую и струящуюся, с островком курчавых жёлтых водорослей, госпожа Сабрие вскрикнула и убежала от такого срама.

– Алло! – сказала Жюли громко и неспешно, – алло! Кто у телефона? А!.. Господин Кустекс, прекрасно… Господин д'Эспиван хорошо себя чувствует?.. Сегодня с четырёх до восьми? Нет, я никуда не собиралась. Совершенно точно, я так распорядилась, чтобы провести весь день дома. Я никуда не уйду. Всего хорошего, сударь.

Пока она говорила, капли воды параллельно сбегали с мокрых волос, повисали на миг на кончиках грудей, потом срывались, и Жюли вздрагивала от воображаемого холода. Она увидела свои слипшиеся волосы, ресницы: «И страшна же я сегодня…» Она обулась в матерчатые туфли, полтора часа мерила шагами глухие аллеи Леса, вернулась голодная и поджарила себе отборный бифштекс. «Толстый, – восхищалась она, – как словарь».

Но к посуде она не притронулась, а подкрасила ногти. Послеполуденные часы преданно, избито походили на стремительные и трепетные часы, предшествующие приходу долгожданного человека. Она приготовила поднос с двумя чашками, завернула во влажную тряпку пучок мяты, предназначенной для чая по-мароккански. «Чай по-мароккански не перегружает сердце». Потом она устроилась полулёжа в кресле из буйволовой кожи. Время от времени она оборачивалась взглянуть на своё отражение и с блуждающей на губах улыбкой поздравляла его – так аккуратна была причёска, так ладно сидел новый серый костюм, так молодила тень шторы. Рождённая, чтобы встречать мужчину и нравиться ему, часто влюбляться и оказываться обманутой, она играла приближением минуты, когда мужчина войдёт. «Пусть только войдёт. Не надо ничего больше загадывать. А дальше… Дальше ещё далеко».

Она не снисходила до сладострастных помыслов. Всего лучше в её ожидании были глубокая пассивность – и неведение, ибо ей в жизни ещё не доводилось вновь связывать узы, вновь алкать забытого вкуса. Её лицо и шея чуть зарумянились при мысли, что, возможно, Эспиван в этот самый час боится или желает соприкосновения их тел. «Да нет… Да нет… Об этом не может быть и речи… Сегодня день, когда я делаю, что могу, чтобы выручить его. Сегодня ему открывается, что его истинный союзник – это я, несмотря на всё, что мы друг другу говорили, и делали, и швыряли в лицо…»

Деньги, которых он вожделел, бесстыдное использование нескольких когда-то в шутку написанных строк больше не мучила её. «Славная шутка» или удалась, или нет. Если нет, Бог с ней. Жюли не привыкла воспринимать Марианну как мыслящее существо и судью чужих поступков. Она держалась своего образа Марианны, которую никогда вблизи не видала: Марианна богатейшая, раритет, предназначенный доводить до отчаяния соперниц, восточный трофей, к которому вдовство открыло доступ завоевателям. В общем, Марианну облекала какая-то немного низменная тайна. Жюли чуть ли не удивляло, что Марианна умеет читать, говорить по-французски, что она не глухонемая. Женщина, на которую нагружено столько красоты, такое неподъёмное богатство…

У Жюли вырвался нервный недобрый смешок. «Это что-то вроде физического недостатка, как шесть пальцев на ноге», – подумала она.