— Да, именно такой ответ я и ожидал от вас услышать, — кивнул психиатр. — И тем не менее вы лично не подвергались воздействию ни того ни другого. Насколько я понимаю, вы учились в английской частной школе.

— Мои родители были бедны. Я получил стипендию на обучение в Руквуде.

Глаза Берни сами собой скользнули в угол комнаты, где стоял какой-то высокий предмет, накрытый брезентом. Доктор Лоренцо резко постучал по столу серебряной ручкой:

— Не отвлекайтесь, пожалуйста. Расскажите о родителях, чем они занимались?

— Работали в магазине, который принадлежал другому человеку.

— И вам, вероятно, было их жаль? Вы были близки с ними?

В голове у Берни возник образ матери, вот она стоит в гостиной и заламывает руки: «Берни, Берни, зачем тебе ехать на эту ужасную войну?»

— Они, вероятно, уже мертвы, — пожал он плечами. — Мне не позволяют им писать.

— А вы написали бы, если бы могли?

— Да.

Лоренцо сделал пометку в бумагах.

— Эта школа, Руквуд, свела вас с мальчиками из более культурной среды. Меня интересует тот факт, что вы отвергли их ценности.

— Никакой культуры там не было, — горько усмехнулся Берни. — И они принадлежали к враждебному мне классу.

— Ах да, марксистская метафизика. — Психиатр покивал, обдумывая слова Берни. — Наше исследование показывает, что умных людей с привилегиями влечет к марксизму из-за дефектов в складе личности. Они не способны понять высшие ценности, такие как духовность и патриотизм. Они от природы асоциальны и агрессивны. К примеру, о вас, Пайпер, комендант говорит, что вы всячески сопротивляетесь реабилитирующим практикам лагеря.

Берни тихо рассмеялся:

— Вы имеете в виду принудительные религиозные наставления?

Лоренцо уставился на него как на лабораторную крысу в клетке:

— Да, естественно, вы ненавидите христианство. Религию любви и примирения. Это совершенно ясно.

— Нам тут преподают и другие уроки.

— О чем вы? — озадаченно спросил доктор.

— Это камера пыток. В шкафу у вас за спиной — резиновые дубинки и корыта для имитации утопления.

— Выдумки, — качнул головой Лоренцо.

— Тогда снимите брезент с этой штуки в углу, — предложил Берни. — Давайте.

Он понял, что начинает дерзить, и прикусил губу. Ему не хотелось, чтобы доктор пожаловался Аранде.

Психиатр раздраженно хмыкнул, встал и приподнял брезент. Лицо его застыло, когда он увидел высокий деревянный столб с металлическим сиденьем, удерживающими ремнями и ошейником, а сзади — тяжелый латунный винт.

— Гаррота, доктор. Тут казнили шестерых за время моего пребывания в лагере. Нас выстраивают во дворе, выносят эту штуку и заставляют смотреть. Слышно, как у человека ломается шея — с таким громким хрустом, похожим на выстрел.

Психиатр сел на место, твердо взглянул на Берни, покачал головой и тихо произнес:

— Вы асоциальны. Вы психопат. — Голос его оставался спокойным, он снова мотнул головой. — Такие, как вы, никогда не исправятся; у вас ум испорчен, неполноценен. Боюсь, гаррота необходима, чтобы держать под контролем людей вроде вас.

Он сделал пометку в анкете и крикнул:

— Охранник! С этим я закончил.

Августин увел Берни. Солнце скатилось за горизонт, его красные лучи подсвечивали деревянные бараки, вытянувшиеся вдоль утоптанного множеством ног плаца. Скоро зажгутся прожекторы на сторожевой башне, которая возвышалась над оградой из колючей проволоки.