— Нам и при монархистах легче не станет. — Винсенте немного подумал. — Впереди лучшие времена? Для кого? Вдруг он говорил только о тебе, а не обо всем лагере?

— С чего это мне станут делать поблажки?

— Не знаю, — вздохнул Винсенте, и его вздох превратился в кашель.

Он выглядел больным, несчастным.

— Слушай, я ввязался в спор с этим ублюдочным попом, — сказал Берни, чтобы его отвлечь. — Он обозвал меня дегенератом, потому что я не хочу обращаться в католицизм. Помнишь ту сцену в прошлое Рождество, с куклой?

Винсенте издал какой-то то ли смех, то ли стон:

— Разве такое забудешь?

День был холодный, лежал снег. Заключенных вывели во двор, где стоял отец Хайме, облаченный в желто-зеленую ризу, — старший из двух священников, которые обслуживали лагерь. В своем ярком одеянии на пустом заснеженном дворе он выглядел пришельцем из иного мира. Рядом с ним был молодой отец Эдуардо в обычной черной сутане. Он неловко переминался с ноги на ногу, его круглое лицо раскраснелось от холода. Отец Хайме держал в руках детскую куклу, деревянного пупса, завернутого в платок. На лбу куклы был нарисован серебряный круг, что сперва озадачило Берни, но потом он понял: это, видимо, нимб.

По обыкновению, лицо священника было надменным и злым; ястребиный нос с жесткими волосками на кончике задран вверх, будто лучшие чувства его обладателя задевало нечто большее, чем исходившая от рядов заключенных вонь. Аранда приказал дрожащим от холода узникам строиться, а сам влез на платформу, похлопывая себя стеком по ноге.

— Сегодня Рождество, — провозгласил он, от его дыхания в морозный воздух взвились серые облачка пара. — Сегодня мы почитаем младенца Иисуса, который пришел на Землю, чтобы спасти нас. Вы совершите поклонение, и, возможно, Господь смилостивится над вами и прольет свет в ваши души. Каждый поцелует маленького Христа, которого держит в руках отец Хайме. Не переживайте, не болен ли приложившийся перед вами туберкулезом, — Господь не допустит, чтобы вы заразились.

Отец Хайме нахмурился, заметив в тоне коменданта неуместную веселость. Отец Эдуардо смотрел на свои ноги. Старший священник угрожающе поднял куклу, словно оружие.

Узники один за другим шаркали мимо и целовали ее. Некоторые недостаточно крепко прикладывались губами к деревяшке, и отец Хайме резко окликал их, призывая вернуться:

— Еще раз! Целуй младенца Иисуса как полагается!

Один анархист, Томас, судостроитель из Барселоны, отказался лобызать чучело, остановился перед священником, глядя ему в глаза — а мужчина он был крупный, — так что отец Хайме слегка попятился.

— Я не стану целовать ваш символ суеверия! — заявил Томас. — Плевал я на него!

И он оставил на лбу деревянного младенца пузыристый белесый плевок. Отец Хайме вскрикнул так, будто младенец был настоящий. Охранник ударил Томаса по голове, отчего тот упал на землю. Отец Эдуардо хотел было вступиться, но сердитый взгляд отца Хайме остановил его. Старший священник вытер лоб куклы белым носовым платком.

Аранда спрыгнул с платформы и маршевым шагом протопал к тому месту, где лежал Томас.

— Ты оскорбил нашего Господа! — заорал комендант. — Дева Небесная рыдает, оттого что ты плюешь на Ее дитя!

Слова его выражали возмущение, но тон был насмешливым. Аранда принялся методично охаживать анархиста своим стеком, начал с ног, а закончил ударом по голове, от которого у Томаса пошла кровь. Комендант подозвал двоих охранников, чтобы беднягу унесли, потом повернулся к отцу Хайме. Священник отшатнулся, прижимая куклу к груди, будто защищал ее от этой ужасной сцены.