Во время завтрака в бараке-столовой Берни занял место рядом с коммунистами. Пабло, бывший шахтер из Астурии, придвинулся к нему по скамейке:

— Buenos dias, compañero. ¿Hoy hace frío, no?

— Очень холодно. Рано в этом году пришла зима.

Берни зачерпнул ложкой жидкую гороховую похлебку. С другого конца стола на него смотрел Эстабло. Чесотка у него усиливалась, все лицо было расцарапано. Пятно толстой красной кожи на запястье показывало, что болезнь достигла стадии коросты, под которой из яиц вылуплялись личинки.

— Compadre Пайпер, вы сегодня решили сесть к нам поближе.

— Знаете, я люблю пересаживаться, compadre, так узнаешь больше новостей.

Эстабло остановил на нем тяжелый взгляд внимательных серых глаз:

— И каких же новостей вы насобирали?

— Один надзиратель сказал Гильермо, что камень из карьера идет на памятник Франко, который начали возводить в Гвадарраме. Очевидно, речь о его гробнице, двадцать лет будут строить.

— Если он в Гвадарраме, зачем им здешний известняк? — фыркнул Эстабло.

— По словам Гильермо, он подходит для установки монумента.

— По мне, так это пропаганда, — хмыкнул Эстабло. — Охранники болтают, чтобы мы поверили: Франко будет править вечно. Вам нужно лучше анализировать то, что вы слышите, compadre.

— Всегда так и делаю, compadre Эстабло.

Берни спокойно и уверенно посмотрел на него. Лысой головой и тонкими жилами на горле Эстабло напоминал ему ящерицу, каких обычно видишь летом снующими по камням.

— Надеюсь, вы с особой критичностью относитесь к словам буржуа Винсенте, — холодно улыбнулся ящер.

— Конечно. А он так же относится к моим словам.

— Все еще работаете на карьере? — сменил тему Пабло.

— Всю неделю. Я бы предпочел наряд на кухню, как у вас.

Надзиратель дунул в свисток:

— Давайте заканчивайте. Пора на работу!

Берни проглотил последнюю ложку варева и встал. Эстабло чесал загрубевшую кожу на запястье, скривив рот от боли.

Заключенные выстроились длинными колоннами во дворе. Солнце поднялось над голыми коричневыми холмами, отчего немного потеплело; лед на лужах начал подтаивать. Ворота открыли, и отряд Берни уже ступил за них, когда охранники с винтовками заняли свои места, встав в нескольких ярдах друг от друга. Сержант Рамирес с угрюмым видом медленно шел вдоль строя, хмуро глядя на арестантов. Это был мужчина лет пятидесяти, с клочковатыми седыми усами, красным лицом и сизым носом луковицей, как у пьяниц. Дряхлеющая внешность его была обманчивой, он был опасен, бурлящий вулкан ненависти, старый служака, а они самые жестокие: новобранцы предпочитали тихую жизнь. Под шинелью проступал заткнутый за пояс мундира хлыст. Оказавшись во главе колонны, сержант Рамирес дунул в свисток, и узники двинулись в сторону холмов.

Идти было три мили. Тьерра-Муэрта не зря так назвали — сплошь голые камни, только в низинах лежали несколько клочков с трудом возделанных полей в окружении карликовых дубов. Заключенные прошли мимо семьи крестьян, которые пахали каменистую землю на запряженном в плуг быке. Люди не оторвались от дела, чтобы посмотреть на колонну, существовала негласная договоренность, что узники — невидимки.

Когда отряд достиг вершины холма, Рамирес опять свистнул, давая сигнал к пятиминутному перерыву. Винсенте присел на валун. Лицо у него было бледное, дыхание хриплое, прерывистое. Берни взглянул на ближайшего охранника и удивился: это был Августин, тот самый парень, что обронил странное замечание после его беседы с психиатром на прошлой неделе.