— Я придерживаюсь научного мировоззрения.

— Так ли? Я слышал об открытой в горах пещере, о доисторических рисунках. Сценах охоты людей на животных.

— Да. Вероятно, они бесценны, а вы собираетесь их уничтожить.

— Решение принимал не я. Но вы полагаете, эти люди жили как коммунисты. Первобытный коммунизм, первая ступень исторической диалектики. Видите, я знаком с учением Маркса. Но это вера, вы не можете знать, как жили тогда люди. Вы тоже живете верой, ложной верой.

Их разговор напомнил Берни беседу с психиатром. Ему хотелось досадить священнику, разозлить его, как того врача.

— Это не какая-то интеллектуальная игра, — сказал он. — Мы находимся в месте, где к больным не пускают доктора и выматывают их работой до смерти по указке правительства, которое поддерживает ваша Церковь.

— Вы не испанец, Пайпер, вам не понять, что такое Гражданская война, — вздохнул отец Эдуардо. — Многие мои друзья-священники оказались в зоне республиканцев. Их расстреливали, сталкивали в пропасть, мучили.

— И теперь вы отыгрываетесь на нас. Я думал, христиане должны быть лучше большинства других людей. — Он горько рассмеялся. — Как говорится в Библии, «по плодам узнаете их».

Отец Эдуардо не рассердился, его лицо было отягощено печалью.

— Как по-вашему, легко нам с отцом Хайме работать здесь, среди людей, которые убивали наших друзей? — тихо спросил он. — Почему, как вам кажется, мы этим занимаемся? Из милосердия. Мы пытаемся спасти тех, кто нас ненавидит.

— Знаете, если к Винсенте придет отец Хайме, он будет наслаждаться тем, что делает. Своей местью. — Берни встал. — Могу я уйти?

Отец Эдуардо поднял руку, а потом устало опустил ее на стол:

— Да. Идите. Я помолюсь о вашем друге, о его выздоровлении.

В тот вечер Эстабло созвал собрание ячейки. Десять коммунистов сошлись у койки Пабло в дальнем конце барака.

— Нужно укреплять нашу марксистскую веру, — сказал Эстабло.

Услышав эти слова, Берни посмотрел ему в лицо. Оно было строгим, суровым.

— Эти рисунки навели меня на мысль. Нам надо устроить занятия по марксистскому пониманию истории, тысячелетнему развитию классовой борьбы. Это нас снова объединит, необходимо сплотиться в свете надвигающейся зимы.

Один или двое из собравшихся закивали, но остальные глядели на него устало. Мигель, старик-трамвайщик из Валенсии, сказал:

— Слишком холодно сидеть тут и болтать в темноте.

— А если охрана узнает? — добавил Пабло. — Или кто-нибудь проболтается?

— И кто будет проводить эти занятия? — спросил Берни. — Ты?

Он чувствовал, что собравшиеся настроены против Эстабло. Тому следовало бы предложить это раньше, до того как из-за ночного холода все замкнулись в себе.

Чешуйчатая голова повернулась в сторону Берни, глаза Эстабло горели от ярости.

— Да, я. Лидер ячейки.

— Товарищ Эстабло прав, — сказал Пепино, батрак с худым осунувшимся лицом. — Нужно вспомнить, кто мы.

— Что ж, у меня нет сил слушать лекции товарища Эстабло по историческому материализму.

— Я так решил, товарищ, — с угрозой в голосе проговорил Эстабло. — Меня выбрали, и решения принимаю я. Это демократический централизм.

— Нет. Я соглашусь с твоими распоряжениями, которые идут вразрез с настроением группы, когда мне прикажет сделать это полноценно составленный Центральный комитет Испанской коммунистической партии.