Берни испытывал смущение, входя в комнату священника. Отец Эдуардо уже снял богослужебное облачение и остался в обычной черной сутане. Его пухлое молодое лицо выглядело как у хорошо намытого младенца. Священник нервно улыбнулся Берни и указал на стул у стола:

— Buenos días. Пожалуйста, садитесь. Как вас зовут?

— Берни Пайпер. Восьмой барак.

Отец Эдуардо сверился со списком:

— Ах да, англичанин. Чем могу вам помочь, сын мой?

— Мой друг из того же барака очень болен. Винсенте Медина.

— Да, я его знаю.

— Если бы его осмотрел врач, Винсенте еще можно спасти.

— Начальство не позволит привести врача, — печально покачал головой священник. — Я пытался, мне очень жаль.

Берни кивнул. Такой ответ не стал для него неожиданностью, и он перешел к речи, которую отрепетировал во время службы:

— Сэр, вы верите, что насильственное обращение — это плохо?

Священник на мгновение замялся:

— Да. Церковь учит, что обращение в христианство, которое произошло не по велению души, а только на словах, не имеет цены.

— Винсенте с давних пор — левый республиканец. Вы знаете, что они строгие атеисты.

Лицо отца Эдуардо застыло.

— Да. Мою церковь сожгла толпа в тридцать первом. Полиции приказали не вмешиваться; левый республиканец Асанья заявил, что все церкви в Испании не стоят жизни одного республиканца.

— Винсенте сейчас ничем не может вам навредить. — Берни набрал в грудь воздуха. — Прошу вас, позвольте ему уйти с миром, когда придет срок. Не совершайте над ним последние обряды. Учитывая его взгляды, это будет кощунством.

Отец Эдуардо вздохнул:

— Вы думаете, мы принуждаем умирающих к обращению?

— А разве нет?

— Какими же негодными людьми мы вам кажемся.

Отец Эдуардо пристально взглянул на Берни. Толстые линзы очков увеличивали его глаза, так что казалось, будто они плавают там, за стеклами.

— Вас не растили католиком, Пайпер?

— Нет.

— Вы коммунист, я вижу.

— Да. — Берни сделал паузу. — Христиане ведь верят в прощение.

— Это основа нашей веры.

— Так почему вы не можете простить Винсенте то, что сделала его партия, и отпустить с миром?

Отец Эдуардо поднял руку:

— Вы ничего не понимаете. — В его голосе опять зазвучала умоляющая нотка. — Прошу вас, попытайтесь вникнуть. Если человек умирает, отрицая Церковь, он отправится в ад. Но если он раскается и попросит о прощении, даже в самом конце, после самой худшей жизни, Бог простит его. Когда человек находится на смертном одре, у нас есть последний шанс спасти его душу. Человек стоит на краю вечности и в этот момент может впервые увидеть свою жизнь и свои грехи в истинном свете и потянуться к Господу.

— В такой момент человек слаб и напуган. И вы умело этим пользуетесь. Что, если он принимает причастие из одного только страха?

— Лишь Бог может знать, искренне ли человек раскаивается.

Берни понял, что проиграл. Он недооценил, насколько глубоко священник погружен в свои предрассудки. Его природное сострадание было только промелькнувшей искрой.

— У вас на все готов ответ, — с тяжелым сердцем заметил он. — Несокрушимая извращенная логика.

— То же самое я могу сказать о вашей вере, — печально улыбнулся отец Эдуардо. — Доктрине, выстроенной Карлом Марксом.

— Я придерживаюсь научного мировоззрения.