— Por solidaridad, — сказал он.

Берни дал ему монету в десять сантимов:

— Ради солидарности. — Он мрачно усмехнулся. — Это вместо «ради любви Господней». Когда мы победим, нищих больше не будет. Как и священников.

Они вышли на Гран-Виа, и вдруг над головой раздался громкий рокот. Люди замерли, стали смотреть вверх. Кто-то бросился бежать.

— Не поискать ли нам бомбоубежище? — спросила Барбара, нервно оглядевшись.

— Все в порядке, это самолет-разведчик. Пошли.

Кафе «Хихон», до войны логово богемных радикалов, было оформлено по новой моде, с мебелью и прочим в стиле ар-деко. Все стены в зеркалах. В баре полно офицеров.

— Хемингуэя нет, — с улыбкой сказала Барбара.

— Ничего. Что вы будете?

Она попросила белого вина и села за столик. Берни направился к стойке, а Барбара стала переставлять стул по кругу в поисках места, где бы не было зеркал, но они висели повсюду. Она ненавидела смотреть на свое отражение. Берни вернулся с двумя бокалами на подносе, который держал здоровой рукой:

— Вот, возьмите.

— Да, спасибо.

— Вы в порядке?

— Да. — Она завозилась с очками. — Просто я не люблю зеркала.

— Почему же?

Барбара отвернулась:

— Не люблю, и все. Вы поклонник Хемингуэя?

— Вообще-то, нет. Вы много читаете?

— Да, вечерами у меня есть время. Я тоже не большая любительница Хемингуэя. Мне кажется, он обожает войну. А я ненавижу ее.

Барбара подняла взгляд, размышляя, не слишком ли она горячится, однако Берни ободряюще улыбнулся и предложил ей сигарету.

— Работникам Красного Креста последние два года приходилось туго. Сперва Абиссиния, теперь это.

— Война не закончится, пока с фашизмом не будет покончено.

— Пока Мадрид не станет его могилой?

— Да.

— Других могил тоже прибавится.

— От истории не убежишь, — процитировал Берни Линкольна.

— Вы коммунист? — вдруг спросила Барбара.

Он улыбнулся и поднял бокал:

— Из центрального лондонского отделения. — Глаза его озорно сияли. — Вы в шоке?

— Я здесь два месяца, меня уже ничем не удивить, — рассмеялась Барбара.

Через два дня они пошли на прогулку в парк Ретиро. Над воротами висел транспарант с лозунгом: «NO PASARÁN». Борьба становилась все более ожесточенной. Войска Франко прорвались к университету на севере города, но были там остановлены. Прибывало все больше оружия из России, Барбара видела колонну танков на Гран-Виа, их гусеницы вырывали камни из мостовой, люди приветствовали танкистов радостными криками. В темное время суток улицы не освещали, чтобы затруднить работу ночным бомбардировщикам, но над Каса-де-Кампо постоянно появлялись белые вспышки — работала артиллерия, слышался грохот канонады, будто беспрерывно гремел гром.

— Мне всегда была ненавистна сама идея войны, с раннего детства, — сказала Барбара Берни. — Мой дядя погиб на Сомме.

— Мой отец тоже был там и с тех пор сильно изменился.

— В детстве я не раз встречалась с людьми, которые, понимаете, прошли через это. С виду они были вроде бы совершенно нормальными, но на них лежал какой-то отпечаток.

Берни склонил голову набок:

— Не слишком ли много мрачных мыслей занимало маленькую девочку?

— О, я всегда любила поразмышлять. — И Барбара вновь горько усмехнулась, иронизируя над собой.