— Нет… просто… не берите меня за руку. Я буду вам другом, только не делайте этого.

— Хорошо. Простите меня.

— Наверное, нам лучше не говорить о политике. Вы считаете, я глупая?

— Нет, — покачал он головой. — Это мой первый настоящий разговор с девушкой за очень долгое время.

— Знайте: вам не обратить меня в свою веру.

— Дайте срок, — снова улыбнулся Берни, теперь с вызовом.

Через некоторое время они встали и пошли дальше. Берни рассказал Барбаре о семье Мера, у которых жил.

— Педро, отец, он прораб на стройке. Зарабатывает десять песет в день. У них трое детей, все живут в квартире с двумя спальнями. Но в тридцать первом, когда мы с моим другом Гарри сюда приезжали, они принимали нас с таким гостеприимством, какого я никогда не встречал. Инес, сеньора Мера, заботилась обо мне, когда я вышел из госпиталя, она и слышать не хотела, чтобы я искал себе другое пристанище. Она упрямая, одна из тех маленьких испанок, которые будто сделаны из огня. — Он посмотрел на Барбару своими большими глазами и улыбнулся. — Я могу сводить вас к ним, если хотите. Им будет интересно с вами познакомиться.

— Знаете, я так и не сошлась ни с одной испанской семьей. — Барбара вздохнула. — Бывает, люди на улицах смотрят на меня так, словно им что-то во мне не нравится. Не знаю что. Может, у меня развивается паранойя.

— Вы слишком хорошо одеты.

Барбара в недоумении осмотрела свое старое пальтишко:

— Я?

— Да. Это отличное теплое пальто с брошью.

— Это старье. Просто цветное стекло. Я купила ее в Женеве.

— Ну и что? Любая такая вещь воспринимается здесь как стремление выделиться. Люди проходят через ад. Сплоченность имеет теперь огромное значение, так и должно быть.

Барбара сняла с пальто брошь:

— Вот, так лучше?

— Отлично, — улыбнулся Берни. — Теперь вы своя.

— Конечно, с вами все любезны, вы ведь в форме.

— Я солдат. — Казалось, он был задет. — Я ношу форму из солидарности.

— Простите.

Барбара проклинала себя за то, что снова ступила на зыбкую почву. С какой стати он вообще с ней возится?

— Расскажите о вашей частной школе, — попросила она.

— Руквуд слепил из меня коммуниста, — пожал плечами Берни. — Сперва мне там очень понравилось. Сыновья лучших семейств империи, крикет — игра джентльменов, старый школьный гимн. Но скоро я разобрался, что к чему.

— Вам там было плохо?

— Я научился скрывать свои чувства. Эту науку там преподают хорошо. Когда я ушел оттуда и вернулся в Лондон, это было для меня… как освобождение.

— У вас совсем не осталось лондонского акцента.

— Да, это одна из тех вещей, которые Руквуд стирает навсегда. Если я теперь попытаюсь заговорить на кокни, это прозвучит глупо.

— Там у вас наверняка были друзья?

Барбара не могла представить его одиночкой.

— Да, Гарри, с которым мы приезжали сюда пять лет назад. Хороший парень, сердце у него на месте. Но теперь мы не общаемся, — печально добавил Берни. — Разошлись по разным мирам. — Он остановился и привалился спиной к стволу дерева. — Столько хороших людей вроде Гарри увлекаются буржуазной идеологией.

— Думаю, я в ваших глазах тоже буржуа, — заметила Барбара.

— Вы немного другая, — подмигнул он ей.

Ноябрь сменился декабрем, и со стороны горного хребта Гвадаррама стали приходить тучи с холодными дождями.