– Мысль не ошибается, Каспар… – суховато прервал его тот. – Постарайся быть щедрым. Или ты его никогда не поймешь.

Маэстро сыграл тему и ее полифонические вариации, и стены здания рыдали оттого, что им было непривычно, чтобы именно здесь, в этом самом доме, слышались такие несдержанные стоны.

По окончании маэстро опустил голову, заметно было, что он утомлен, но все же изо всех сил думает о том, как претворить в жизнь сон своего сына. Тут слепые глаза засияли и обратились к уголку кальканта.

– Каспар, ты умеешь хранить тайны?

– Да, маэстро.

– Принеси перо и бумагу.

Мальчик немедленно повиновался. Композитор указал на лист, словно прозрел.

– Записывай название пьесы. – Он посмотрел вдаль, словно искал вестей за пределами памяти, и почти благоговейно продекламировал: – Контрапункт на тему Готфрида Генриха Баха. – И, в нетерпении дожидаясь: – Готово?

– Да, маэстро.

– Мне она больше нравится на органе, чем на клавире. К завтрашнему дню подготовишь мне транскрипцию для лютни. Слышишь, Каспар?

– Да, маэстро, для лютни. – Каспар сглотнул слюну.

– Тебе она понравилась?

– Нет, маэстро. Ни капельки.

Во второй раз за день старик заулыбался:

– А мне понравилась. Подпиши ее моим именем.

– Вы хотите ее подписать? – снова перепугался бедняга Каспар. – Вот эту пьесу?

– Именно так, Каспар.

Дрожащими буквами Каспар вывел подпись, которую маэстро крайне редко просил его ставить на партитурах: «Johannes Sebastian Bach fecit».

– Спасибо, мальчуган… – вздохнул старик, силы его были на пределе. – А вот теперь тебе и вправду придется побыстрее отвести меня в кровать. А то, что мы с тобой написали… это пока что спрячь. – Он вздохнул. – Могу я тебе доверять?

– Вы прекрасно знаете, что за вас я бы жизнь отдал.

Старик, обрадованный ответом, помолчал: быть может, упиваясь таким доказательством преданности; быть может, все еще вспоминая тему Готфрида и представляя ее себе на струнном инструменте.

– Когда я умру, отнеси партитуру лично моему старшему сыну.

– Господин Фридеман разорвет ее на мелкие кусочки.

– Скажи Вильгельму Фридеману, – процедил старик усталым голосом, который прерывало тяжелое дыхание, – что в сию минуту эта тема его брата Готфрида мне дороже всего на свете и воля моя в том, чтобы она сохранилась после того, как распродадут все мои книги и рукописи.

– Да с чего вы взяли, что кто-то будет распродавать рукописи…

– Вскоре ты об этом услышишь, – перебил его маэстро. – Только вот это продавать нельзя.

– Почему, маэстро?

– Не знаю. – Старик, словно зрячий, мечтательно обратил взгляд к свету, льющемуся из окна. – По правде сказать, не знаю…

– Это не музыка, маэстро.

– Это музыка: она вылилась из сердца. – Он повернул слепое лицо на звук голоса Каспара, считая вопрос закрытым. – А пока спрячь ее. Не показывай ее моей Магдалене, чтобы она не огорчилась.

Он с трудом приподнялся, и мальчик подбежал к нему.

– Я очень устал. Скоро конец… – И, когда мальчик был уже рядом: – Думаешь, я сошел с ума, Каспар?

– Осторожно, здесь ступенька, маэстро.

Каспар помог изможденному маэстро лечь в кровать.