|
Поскольку в голове у него вертелась песня «Я тихо дверь закрою, уйду в ночную тьму. Пишу тебе над дверью: „Мой друг, спокойно спи“», дрожащим пальцем он написал, спи спокойно, Маргит, на помутневшем стекле, чтобы ты знала, что я думал о тебе. Сквозь выведенные им буквы Золтан увидел босого старика с шарманкой в руке, пытающегося разглядеть далекие счастливые минуты, и запел, к негодованию водителя, теперь-то уже точно решившего грозно подняться с места и выгнать пьяницу из своего трамвая. Золтан пел в глубоком горе, своим срывающимся баритоном, хочешь, будем вместе горе мы терпеть? Хочешь, буду песни под шарманку петь? Он позволил слезам течь, пока глаза его смотрели, не видя ничего, сквозь написанные на стекле буквы, на часть города, жить в котором с сегодняшнего дня ему станет еще невыносимее, хотя, как он знал, уехать он не сможет никогда. Из глубин забытого воспоминания, в то время как водитель уговаривал его вести себя прилично и покинуть вагон, беззвучно проступила тема си-бемоль, ля, ре-бемоль, си, до, которую он уже много лет носил в себе, мелодия Каспара Фишера, заставлявшая его смотреть вперед, быть мужественным, верить в то, что ему удастся изменить будущее, как будто в этом состоял основной мотив его Гимна умению жить и не думать о любимой Маргит. На все это Золтан решил махнуть рукой, внял увещеваниям водителя и встал с места: он был не способен подражать таким провидцам, как Каспар Фишер; он был всего лишь человек.
В конце концов он понял, что не в силах ничего поделать, что в Вене он останется навсегда, что жизнь – это не тропинка и даже не ее финал, а только путешествие, и умираем мы всегда на полпути, куда бы мы ни направлялись. Не повезло ему лишь в том, что злой рок уготовил ему невыносимый зимний путь, который вконец истерзал его душу, не оставив на ней живого места.
Эпилог
Все рассказы из этого сборника были написаны за довольно долгое время. Первый вариант самого старого из них появился в 1982 году, и к 2000-му все они были закончены. Самое любопытное – это то, что ни один из них не получился у меня с первого раза. За исключением одного-единственного случая первый вариант никогда не был тем, который я в конце концов признавал последним. Очень часто сюжет, место действия и коллизия были с самого начала правильно намечены и определены: но тон по-прежнему казался фальшивым. В течение многих лет я довольно нерешительно перерабатывал материал, который стал в конце концов тем, что вошло в эту книгу, потому что истории или идеи у меня уже были, но их конкретное воплощение мне не особенно нравилось. Как-то раз даже случилось, что, закончив роман «Тень евнуха», писавшийся много лет, я принялся усердно работать над этими рассказами, думая, что для меня уже настало время снять с них покров тайны и сделать их в полной мере моими. Многие попытки, непременно заканчивавшиеся поражением, заставляли меня признать одно из двух: либо эти рассказы не имели права на существование, либо сам я существовал не для рассказов. Когда я наконец понял, что рассказы движутся сами по себе, то поменял стратегию и, следуя совету Кикина, рекомендующего Лао-цзы, устроился в засаде и принялся неподвижно караулить у дверей хижины в ожидании, что в один прекрасный день рассказы продефилируют передо мной, тут-то я и схвачу их за горло и потребую у них объяснений. Именно так, один за другим, с немалым терпением, я стал раскрывать тайну каждой из историй, причину, по которой мне пришла в голову первая строка или первое слово каждого рассказа, или, может быть, четкую или обобщенную идею того, каким должен быть с литературной точки зрения поучительный финал, существование которого возможно только в совокупности с началом, мне еще неизвестным. В последних версиях, в новых вариантах большинства из этих четырнадцати рассказов было для меня немало удивительного. Возможно, самым очевидным из моих открытий было то, что в жизни все взаимосвязано. |
