– Каспар, я не сошел с ума.

– Что же это такое?

– Сон блаженного. А сейчас я сочиняю на него семь вариаций. Они почти закончены.

Каспар подумал, что попал в адский кошмар. И его передернуло, когда он услышал, что маэстро, вместо того чтобы попросить его, отведи меня в кровать, я устал, сказал, запиши нотами то, что слышал, Каспар, у нас еще много работы.

– Но ведь это же не музыка!

– Ты что, хочешь сказать, что уже забыл ее…

Это он проговорил тоном мягкой угрозы, от которого пуще всего мурашки бежали по коже. Каспар, привыкший повиноваться, подошел к пюпитру, достал перо, чернильницу и бумагу с нотным станом и с легкостью, которую давала ему превосходная память, начал записывать этот ужас, как будто музыку.

– Очень некрасиво звучит, маэстро, – сказал он, увидев, что приходится повторять двадцать седьмой такт темы.

– Так это звучит для чистых сердцем.

Теперь Каспар уже точно был уверен, что маэстро сошел с ума. Он вздохнул и закончил партитуру, записывая возвращение к главной теме и этот леденящий душу финал с его до, ре-бемолем, ре, ми-бемолем, ми и фа, и с нескрываемо брезгливым выражением лица отложил перо.

– Готово, маэстро.

– Тогда сыграй это на клавире.

Полное безумие. И все же Каспара с младенчества приучили слушаться и играть на музыкальных инструментах, и он повиновался: но музыки не произвел; а произвел леденящие душу крикливые звуки, какие не приходят в голову даже самым отъявленным шалопаям, без присмотра добравшимся до клавира.

– Фа-диез, соль-диез, ля! – строго поправил его маэстро.

– Но так звучит еще хуже, – стал оправдываться Каспар. – Если мы идем из ми-бемоль мажора…

Слепым взглядом проницая несуществующее для него будущее, маэстро пробормотал нечто такое, чего никогда бы не решился сказать, если бы не милый его Готфрид.

– Не важно, откуда ты выходишь. Тоники не существует. И тема, и ее развитие – всего лишь мираж… Музыка всегда звучит не так, как ждешь.

– А как же диссонансы?

– И их создал Господь. – Помолчав несколько секунд, он протянул руку туда, где должен был сидеть Каспар, и почти шепотом еще раз приказал: – Фа-диез, соль-диез, ля…

И Каспар сыграл фа-диез, соль-диез, ля, и ужасающие звуки свершились, как предполагал маэстро. Тогда маэстро принялся диктовать, яростно, с торопливостью умирающего, который не желает уйти, не оставив, словно якорь памяти, своего последнего замысла, освещенного решимостью, своего последнего классического контрапункта с идеальным равновесием между частями фуги, если не считать безумия первоначальной темы. А на эту тему еще шесть вариаций, и все они в той же… в том же отсутствии тональности, как будто все звуки имеют одинаковую ценность и не существует реальности, в которой есть тоника, доминанта, субдоминанта и смысл. Каспару казалось, он вот-вот сойдет с ума, но он повиновался и записывал с абсолютной точностью все то, что диктовал маэстро. По истечении двух часов маэстро был бледен и весь в поту от титанических усилий. И тогда, не сдвигаясь с места, крепко держась за углы стола, прохрипел, а сейчас, Каспар, я сыграю все это на органе. Запоминай, пока подаешь воздух, чтобы в партитуру ненароком не закралось ошибки.

– Я не допустил ни одной ошибки, маэстро, – сказал Каспар без хвастовства: просто он всегда был предельно точен во всем, что касается музыки. – Если кто и ошибся, так это, наверное…

– Мысль не ошибается, Каспар… – суховато прервал его тот.