Сара вместо ответа встала на цыпочки и зажала ему рот поцелуем, неприличным для ее возраста, но весьма приятным Баруху. Тысячу дней спустя она выпустила из объятий своего Иосифа, и тот сказал ей, я ошибся, с твоими глазами бриллианты сравниться не могут.

– Мне тоже очень нравятся твои глаза, Иосиф Коэн. И твои руки.

– Где твой отец хранит бриллианты?

– В тайнике. А что?

– Хочу сравнить перед зеркалом. При свете твоих глаз бриллианты меркнут.

– Значит, у меня такие красивые глаза?

– Они сияют таким изумительным светом, какой мне никогда не снился. Пойми, для того чтобы разжечь огонь, таящийся в глубинах бриллианта, нужен солнечный луч. Твои же глаза… – признался Барух со слезами. – Я не знал, что в мире бывает такая красота.

Дрожа, Сара отодвинула стол в мастерской, пока Барух, на почтительном расстоянии, поднимал свечу повыше. За матерчатой занавеской, висящей на стене, скрывался вход, закрытый массивной деревянной дверью.

– А где же ключ? Обычно он здесь, в дверях, чтобы…

Барух поднес свечу поближе. На двери висел замок типа «Ларссон».

– Какая жалость, – сказал он вслух. – Когда твой отец или твой почтенный брат Хаим вернутся, мы их попросим, чтоб они дали нам сравнить.

Когда блаженные и простодушные спали глубоким сном и в доме стояла тишина, Барух достал из-за печки ключ, спустился в глубины мастерской и остановился перед замком типа «Ларссон» с отмычкой и ножом. Свеча не успела уменьшиться и на длину ногтя, как замок был вскрыт. Дверь открывала путь к шкафу, встроенному в стену. Сбоку на полках лежали коробочки. Он поднес свечу поближе: бриллианты отозвались радостным сиянием, отразившимся в глазах Баруха. Одна из коробочек привлекла его внимание. Он поднес к ней свечу и шепотом сказал, черт бы подрал почтенного пройдоху Исаака и его тихоню-сына. Он почуял стекло. Стекло! Грубую подделку… Тут он заметил, что в глубине шкафа стоят еще коробочки, и сделал шаг вперед вместе со свечой. За ним раздался тихий стук, и чуть заметное колебание воздуха враз потушило свечу. Дверь захлопнулась, и кто-то поворачивал ключ в замке типа «Ларссон», молча запечатывая могилу Баруха Бенедикта Геррита Петера Иосифа Ансло Ольсона ван Ло Нильсена Коэна.

– Вот и питайся теперь своей собственной ложью, – едва слышно донеслось до него из-за массивной двери, и от ужаса он лишился чувств.

Сон Готфрида Генриха

Это музыка: она вылилась из сердца.

В четыре часа дня старик привстал на кровати и позвал, Каспар, сыночек, куда ты запропастился? Си-бемоль, ля, ре-бемоль, си, до. Внезапно ему снова пришла на память эта музыкальная фраза. Слушать, как бедняга Готфрид играет на клавесине, всегда было ему больно, очень больно. Он помнил Готфридовы серые глаза, раскрытые так, будто он пытался убежать оттуда, где его длинные нервные руки нажимают на клавиши. Он представлял себе его необузданное сердце, которое заставляло Готфрида заглядываться на женщин с вожделением, не раз вгонявшим старика в дрожь… А главное, путаницу в мыслях, из-за которой голова его была постоянно не в порядке.

Все это стоило им обоим горьких слез, ему и его верной Магдалене, когда доктор Мютель сказал им, что Готфрид Генрих не в себе: он будет расти, как и прочие дети, но нет смысла требовать, чтобы он сосредоточился, потому что мысленного процесса в нем не происходит. Несмотря на это, в один прекрасный день их озарила надежда, как вспышка радостного света. Им удалось убедиться, что доктор сильно ошибся: думать Готфрид умел. Только оказывается, мысли его жили в сердце, а не в голове.