– Что тебе нужно? Что случилось?

Хаим положил ему руку на плечо, не давая встать.

– Ты нам весь вечер врал.

– Чего?

– Никто моего отца в Амстердаме не знает. Это неправдоподобно.

– Он был в списке. И ему все показалось правдоподобно.

– Гордыня и тщеславие застилают нам глаза.

– Читай сам свою Тору, а меня оставь в покое.

Хаим поставил свечу на столик. Светотень в комнате наводила на мысли о Караваджо и Рембрандте. Хаим снова не дал Баруху подняться.

– Зачем ты вообще приехал?

– Меня прислал учитель.

Хаим разжал кулак. Пять золотых флоринов. Он положил их на столик.

– А откуда у тебя такое богатство? У тебя ими вся сумка набита.

– Такими поступками ты оскорбляешь гостеприимство собственной семьи.

– Зачем ты сюда явился?

– Хочешь успокоиться, скажи отцу, чтобы посмотрел… ну, например, правда ли, что Ицке Герц из Варшавы продает второсортный товар по цене первосортного.

– Если узнаю, что на самом деле ты решил обворовать отца, убью.

Он вполне дружески похлопал его по щеке и вышел из комнаты со свечой. Барух в темноте принялся делать подсчеты.

За две комнаты от него спала Сара, творя во сне хвалебную молитву Алену, окрыленная радостью оттого, что Иосиф есть на свете, прося, пусть он не уезжает, не уезжает больше никогда.

Ему пришлось подождать три дня. На четвертый день Исаак Маттес, проведя несколько часов взаперти в мастерской с сыном наедине, направился в Варшаву, чтобы разузнать, как ведет дела некий Герц. Баруху оставалось только дождаться, пока его недоверчивый приятель уйдет в хедер обучать малышей основам Мишны, толкованиям Гемары и истории народа Божьего, как она изложена в Торе. Благословен будь Элоим, наконец-то перестали меня буравить каждую минуту глаза Хаима.

Барух улучил минуту, когда Темерль была особенно занята приготовлением вечернего борща, и улыбнулся Саре своей самой лучезарной улыбкой:

– Покажешь мне мастерскую?

– Когда отца нет, входить туда нам запрещено.

Барух положил ей руку на плечо так, что она вздрогнула от восторга, и сказал, но ведь я-то здесь, я тебе словно старший брат, правда?

(Старший брат, младший брат, брат мой родной. Люблю тебя, Иосиф.)

– Да.

– Ну так что же?

Отметя последние сомнения, она достала ключи из-за печки (очень хитрый тайник, сам бы я никогда в жизни не догадался), взяла своего Тезея за руку, не зная, что становится Ариадной, и повела его в темный лабиринт.

Тени, тьма, лестница, спускавшаяся так глубоко, что и представить было невозможно, и несколько витков спустя он почуял ни с чем не сравнимый запах бриллиантов, скрытый от всех, кроме него самого.

– Мне бы хотелось тебе сказать… – Он озабоченно покачал головой. – Нет, не стоит, забудь.

(Милый мой, в чем же ты не решаешься мне признаться? Ты любишь другую? Ты женат?)

– Нет-нет, говори, что такое… Я готова…

– Тогда я хотел тебя спросить, ты не… не против… не против, если я тебя поцелую.

(Благословен будь Господь.)

– Ты правда об этом? Ты точно не…

– Да, ты права, Сара. Я не хотел тебя обидеть.

– Нет, я хотела сказать, что…

(Да, да, возлюбленный, целуй меня, и я тебе отвечу сотней поцелуев, и, питаясь твоей негасимой любовью, мы будем вечно жить в раю, где реки и ручьи текут молоком и медом.)

– У тебя глаза изумительной огранки, любовь моя. – Он поднес свечу поближе.