(Как он красиво говорит. Уста поэта. И поэзия в очах.)

– Я возлагаю свои надежды лишь на Элоима. А посему, когда в трактире неподалеку от Магдебурга я столкнулся с разбойниками, о которых вам рассказывал, Господь устроил так, что сперва они не смогли поймать меня, чтобы украсть ту толику денег, которую я вез с собой, а потом бросили погоню, решив, что я убит. – Он указал на шрам на руке, полученный им три года назад в одном из амстердамских каналов, и зелено-голубые непроницаемые глаза внезапно налились слезами.

(Быть бы мне там, возле него, я бросилась бы на его защиту или закричала, позвала на помощь…)

– Жестоких бандитов было трое. – Воспоминания взволновали Баруха. – Одного мне удалось обезвредить. Однако двое от меня ускользнули, и так как я был ранен… Но самое ужасное было впереди: когда я проезжал через лес, который в том краю зовется Schönenbaumgarten, густую чащу, где деревья растут так близко друг от друга, что в ней никогда не рассеивается мрак, оба негодяя, пылая местью, подкараулили меня. Пустившись в путь безоружным, я пал жертвой людской злобы.

(О Господи, владыка неба и земли. А я-то все сидела тут и не подозревала…)

– И вот тогда Ламберт меня спас. Не дожидаясь моего повеления, он свернул с дороги и пустился вскачь, как будто лес тот был ему знаком с младенчества, по непролазной чаще, и нам удалось оторваться от преследователей. Не заблудились мы потому, что через несколько часов конь сам отыскал выход на большую дорогу. И больше я этих зловещих разбойников не видел никогда.

(У человека, который думает, что Ламберт – плохое имя для коня, пожалуй, нет сердца.)

* * *

Ламберт поднял голову. Заметно было, что он до крайности измучен, хотя Барух его и не погонял. Он повернул к постоялому двору. Несомненно, запах тлеющих дров напомнил ему о том, что есть на свете место, где можно передохнуть, вдалеке от этой бесконечной заснеженной равнины. Несмотря на мороз, несчастная скотинка обливалась обильным потом, и Барух, скорее всего, чувствуя себя перед ней в долгу, тихонько похлопывал ее по шее, чтобы успокоить.

Он не заметил их, пока не соскочил с лошади. Их было трое: они выходили с постоялого двора с угрожающим видом. Тот, что в шляпе с пером, подошел к Баруху, как только тот спешился.

– Сударь, нам приказано обыскивать всех проезжающих по этой дороге.

– Разрешите поинтересоваться, что тому причиной, капитан?

– Убийство высокопоставленного духовного лица.

– Я только что из Бремена. А где произошло такое ужасное событие?

– В Мюнстере, пять дней назад. Нам дан приказ все, что везут, проверить. Откуда бы вы ни ехали.

Барух предъявил им верительные грамоты посланника Датского королевства, путешествующего в Лейпциг, и с изысканной любезностью попросил капитана не ворошить остальные бумаги в сумке с документами, на что капитан благосклонно согласился, потому что мы ищем не бумаги.

– Что же вы ищете?

– Об этом говорить никому не велено.

– Что ж, раз так, я к вашим услугам, господа.

Да, осматривали эти дряни все до последнего. До последнего, то есть завели его в каморку на постоялом дворе, потребовали имя и фамилию (Питер Нильсен), место рождения (Ольборг), род занятий (оптик) и цель путешествия (к сожалению, господа, по очевидным на то причинам я не могу ничего добавить к уже сказанному). Потом вежливо, но решительно раздели догола и протрясли всю его пропахшую потом одежду, перерыли мешок с провиантом, прощупали попону, переметную суму, надетую на Ламберта, и туфли, а ты дрожи себе от холода и от негодования. Одевшись, он потребовал, чтобы капитан принес свои извинения посланнику Датского королевства, путешествующему в Лейпциг, но ни тот, ни его солдаты церемониться ни с кем не собирались и посему оставили просьбу без ответа.