2

В Мюнстере, возлюбленные братья мои, я понял, до какого предела способна дойти ненависть католиков к представителям других вероисповеданий, даже тех, что вместе с ними принадлежат к секте христиан. Здесь, среди нас, есть малыши, и потому я не смогу поведать вам об ужасе мучений, которые католики причинили нераскаявшимся анабаптистам, повесив их живыми в клетках и приговорив умирать от голода, холода, головокружения и жажды.

(Какой он милый. Не рассказывает страшные подробности.)

– Смерть от голода, – прозвучал настороженный голос Хаима, – у многих народов была уготована предателям и лжецам; они обречены вечно питаться своей собственной ложью.

– Сущая правда, благородный Хаим, – отозвался Барух. – Однако доверять иноверцам я не мог и в некотором роде их чуждался. Поэтому мне приходилось скрывать свою истинную веру, и я постарался полностью выполнить поручения своего учителя, чтобы покинуть этот город, полный опасностей для всех, кроме приверженцев Рима.

(Какой он смелый. А глаза голубые, серые и зеленые.)

* * *

Барух Ансло провел свою последнюю ночь в святом городе Мюнстере, заметая следы. Для начала он сжег письмо паршивой старой крысы Мартена сыну. Потом спрятал в самом недосягаемом уголке своего тела список покупателей и имена значительных лиц, открывающие доступ в Блистательную Порту. Удостоверился, что ни один клочок обреченных им на уничтожение бумаг, ни один кусочек сургучной печати не избежал сожжения в пламени очага его каморки. Потом сочинил себе верительные грамоты, не имевшие никакого основания, кроме чернил и его собственного воображения. Когда труд был завершен, стояла глубокая ночь. Он хорошенько закутался и вышел во тьму, на белые улицы, держа за узду своего верного притихшего Ламберта, которого подвел ему хозяин постоялого двора.

3

– Моего коня зовут Ламберт.

– Нехорошо звать таким именем коня, – холодно протянул издалека Хаим.

– Невинный каприз почтенного Мартена. Ни на какое другое имя эта лошадь не отзывается.

(Ламберт, какое красивое имя у этого коня. Если когда-нибудь заведу коня, то назову его Ламберт, и пусть Хаим на меня злится, если хочет. Ламберт.)

– Ламберт очень мне помог, он верное, покорное создание и дважды спас меня от смерти.

(Как!)

Исаак Маттес предложил гостю отведать праздничного хлеба, халы, быть может, чтобы дать ему передохнуть или же попытаться как-то отплатить за множество опасностей, которым тот подверг себя, для того чтобы вручить ему бесценные бумаги. Барух благоговейно преломил плетеный хлеб. А Саре показалось, что прекрасные руки Баруха не преломляют хлеб, а гладят ее косы, и дрожь пробежала по всему ее телу.

– Дважды. Как-то раз темной ночью за мной погнались разбойники по самому краю заледеневшего озера Шармютцельзее, и я в седле лишился чувств от холода и от усталости; тогда он сам, стараясь не трясти меня, чтобы я не упал, доскакал во тьме до ближайшего постоялого двора и ржал возле дверей, пока хозяева не вышли мне помочь.

– Что за разбойники? Что за погоня? Что вы за бесстрашный человек?

– Мне страшен только мрак могилы, – мужественно произнес он. Потом улыбнулся, что-то ища глазами, и Темерль поняла, что ему нужно запить халу глотком вина. И сама наполнила кубок.

* * *

Он явился на площадь Святого Апостола Павла в назначенный час.