«Ну и Гита! Вот чертовка, какой была, такой и осталась!» – подумал он.

– Надо же такое придумать! Какой праздник! – восхищалась Алака.

Все столпились в холле. Шум, возгласы, приглашения, извинения, хохот и цветы…

– Кто желает искупаться, прошу за мной! – предложила Гита.

Три танцовщицы побежали в сопровождении Гиты к реке.

Пепло и Чино, наскоро позавтракав, скрылись в зарослях бамбука в поисках наживки. Сложив ее в металлическую коробочку из под зубного порошка, они понеслись к реке ловить форель. Ветви кустарников прохладно хлестали по разгоряченным мальчишеским лицам.

После сытного обеда с красными и белыми винами и короткого отдыха все без исключения собрались в холле.

Как только Индира, старейшая в семье, заняла свое почетное место и присутствующие расселись, тощий музыкант с лицом кофейного цвета начал постукивать кончиками пальцев по табла, другой – проводить смычком по саранги, а руководитель группы – разливал чарующую мелодию флейты шехнаи. Зазвенели струны ситары.

Рака сидел рядом с Зитой, которая, прижавшись к нему, внимательно смотрела на музыкантов. Чино был полностью поглощен происходящим. Рака прижал его к себе. Сердечко мальчика учащенно стучало.

Руководитель сделал знак рукой – и из за занавеса бесшумно появилась стройная девушка. Глаза Гиты увлажнились. Рави, как никто понимающий ее состояние, крепко сжал руку жены.

Девушка раскрыла пестрый веер из павлиньих перьев. Ее блестящие иссиня черные волосы были заплетены в косы, скрепленные несколькими рядами жемчужных нитей, в прическе сверкали серебряные булавки и заколки.

На лице Индиры проступил румянец.

Бадринатх, нечаянно кашлянув, извинился кивком головы.

Легкая, словно паутинка, вуаль ниспадала с головы на белую ткань, которая скорее подчеркивала, чем скрывала золотистую наготу танцовщицы.

– Начинается танец тхумри, – шепотом объясняла Гита супругу. – Тхумри – дословно «семенить ногами», – добавила она ему на ухо.

Расскажу вам о болезни,

От которой нет лекарств,

И о муках, для которых

Все лекарства – яд,–

лилась песня танцовщицы под монотонные удары небольшого барабана и мелодичные звуки ситары. После первых строк песни она стала выражать в танце любовное страдание. Затем, исполнив тот же куплет еще раз, она при помощи уже новых танцевальных движений «рассказала» о своей страсти еще более выразительно.

Свои чувства девушка передавала сначала мимикой лица, главным образом, выражением и движениями глаз. Она то стыдливо склоняла голову, то из под полуприкрытых ресниц бросала взгляды на своего руководителя и зрителей.

– Обрати внимание на игру глазами, Рави, – сказала Гита. – Из персидской поэзии ты, наверное, знаешь, что такой кокетливый взгляд называется гамза.

– Да! Этот единственный выразительный мусульманский элемент в нашем танце пришел к нам из Ирана, – ответил Рави ей на ухо.

– С тобой неинтересно. Ты все знаешь! – притворялась Гита.

Далее танцовщица изображала сюжеты из легенд о Боге Кришне и его возлюбленной – пастушке Радхе.

Ритм танца все убыстрялся. Гибкие руки девушки, украшенные браслетами и колокольчиками, стремительно взлетали, словно языки пламени, и неожиданно бессильно опускались. Бедра сладострастно колебались в быстром ритме барабана, а тяжелые груди под легкой материей плавно подергивались в такт. В момент апогея музыка прекратилась, чтобы обрушиться с новой силой, как град… Танец завершился.

Веселая и восторженная публика и все артисты лакомились сладостями, фруктами, соками…

– Танцовщица должна быть одета, – начал бархатным баритоном руководитель труппы, – в прекрасное шелковое сари нежных тонов или же в широкую свободную юбку, прилегающий корсет и вуаль с блестящими зеркальцами.