Следующие четверть часа Дэниел показывал мне пароход. Я заранее знала, что работа Дэниела была отменной, и наблюдала за постройкой шхуны, начиная от закладки киля. Но теперь, когда она была спущена на воду, в шхуну будто вдохнули жизнь. «Мисс Эмма» была построена для работы, поэтому ее линии не были изящны, но для меня это была, безусловно, леди, хотя и с крепкой рабочей внешностью. Ее единственная мачта несла главный парус и кливер. Труба в случае, когда шхуна шла на парусах, могла стать плоской. В каюте были две койки, и она была так мастерски устроена и меблирована, что казалась весьма просторной.

Небольшой трюм был в носовой части, и еще один – в кормовой. Каюта, камбуз, задний трюм и моторное отделение были связаны между собой под палубой рабочим проходом, в который можно было также проникнуть с трапа и рабочего колеса. Мотор был, как его называл Дэниел, возвратно поступательным механизмом типа компаунд. Эта штука пугала меня: сверкающие стальные передачи, таинственные зубчатые колеса и отполированные медные трубки. Но вместе с бойлером это все занимало места не более, чем пианино в нашем зале в Джакарандасе. Чем дольше я смотрела на «Мисс Эмму», тем лучше понимала, что Дэниел создал шедевр компактности, в котором не было потеряно ни дюйма пространства.

– Это чудесная шхуна, Дэниел, – сказала я. – Я так горда, что ты назвал ее моим именем. Не могу представить себе большего комплимента, честное слово.

– Вы очень добры, мисс Эмма. И я рад, что вы полюбили ее.

Мы поговорили, а потом Дэниел отвез меня на лодке на берег, и я отправилась в Диаболо Холл. Ехать предстояло десять миль – это расстояние займет большую часть оставшегося дня. Я привыкла к долгим прогулкам и длинным поездкам. Я пустила лошадь шагом, потому что мне не хотелось возвращаться в большой дом, который некоторые люди считали моим домом, но который был для меня местом несчастья и отчаяния.

В течение следующих нескольких дней, когда Оливер вернулся из очередного загула в Мур Таун, он не домогался меня – но это облегчение было, как всегда, омрачено нарастающим страхом последующего «наказания». В воскресенье мы поехали к утренней службе. В церкви мы, как всегда, встретились с несколькими друзьями – в том числе, с тетей Мод и дядей Генри. Оливер был тихим, дружелюбным и уступчивым, как всегда на людях. Не могло быть и сомнения, как высоко ценило его общество за доброту и любезность.

Я играла роль добропорядочной жены, но внутренне я ощущала себя странно: будто я была отрезана от мира, в котором жили другие люди. Позже, когда мы напились чаю на огромной террасе, с которой была видна голубая дымка Карибского моря, Оливер пошел к себе в кабинет, а я – в библиотеку. В то время, когда мы с Оливером были помолвлены, он, показывая мне Диаболо Холл, сказал, что я могу считать пятьсот шестьсот книг этой библиотеки своей собственностью. Я поймала его на слове – и добавила к ним книги, купленные мною и привезенные из Джакарандас.

Эта комната и комната для шитья были моим прибежищем в течение дня, там я была самой собой, и мне не было необходимости играть роль. В тот день я планировала начать составлять список книг и откладывать некоторые, чтобы взять на борт шхуны Дэниела. Когда то он любил каждый вечер читать вслух для меня. Дэниел до сих пор был страстным читателем. Но, работая, я все более нервничала и напрягалась, и вскоре я должна была признаться себе, что под внешней сосредоточенностью во мне работали, как жернова, и делали свое дело страх и стыд. Интуитивно я уже искала выход, но не знала, что сделать для облегчения своей участи.

И вот я уже шла по широким коридорам Диаболо Холл, и лицо мое было неестественно и неподвижно, а сердце билось. Я встала перед закрытой дверью кабинета Оливера и постучала в дверь.

– Войдите.

Он сидел за большим резным столом черного дерева, на котором перед ним были в беспорядке разбросаны бумаги.