Ответить ошарашенный услышанным Тимоха не успел. Дверь отворилась. В нее просунулась знакомая седобородая голова

– Звиняй, Александр Ярославич. Я глянуть, не случилось ли чего. Посадник только что из горницы выскочил, словно на него кадушку помоев опрокинули да еще той кадушкой по шапке приложили.

– Почти так и было, – сказал князь. И добавил:

– Ты вот что, Сбыслав. Скажи Олексичу, пускай дружину в поход собирает.

– Далече? – по-хозяйски озаботился седобородый.

– В Козельск. И еще. Слыхал я, у тебя среди земляков-новгородцев много знакомцев, лихих в ратном деле.

– Есть такие, – кивнул Сбыслав.

– Поспрошай, нет ли среди них охотников мечами помахать? Кто в бою отличится, того в дружину возьму, будь он хоть смердом.

– Сделаем, княже. Когда выступаем?

Князь поднялся со своего места.

– Завтра и выступим.

И, оборотившись к Тимохе, совсем по-мальчишечьи подмигнул.

– Лихо ты, князь, – покачал головой Тимоха, еще не до конца осознавая того, что произошло сейчас в горнице.

– Нельзя иначе, – произнес Александр, вновь становясь серьезным. – Никак нельзя. Того посадник своим купеческим умишком понять не может, что перед потомками мы все окаянны будем, коли братьям своим в печали помочь откажемся. И кто ж нам тогда в горе поможет?

– Некому помогать будет, – ответил Тимоха.

– То-то и оно, – улыбнулся князь. – А пока давай-ка, парень, с дороги в баню – и спать.

– Да я… мне коней чистить, сброю… – попытался воспротивиться витязь.

– Ты мое слово слышал, – жестко сказал Александр. – Со вторыми петухами подымешься, к третьим как раз со сброей поспеешь. О твоих конях мои люди позаботятся. Эй, кто там еще за дверью? Ратмир? Проводи гонца.

И вышел из горницы.

* * *

Повязка с засохшей бурой коркой прикрывала то место, где совсем недавно было правое ухо. Тяжелый шлем давил на рану, при малейшем неосторожном движении причиняя немалые страдания. Но двигаться было надо. Рабы, питающиеся падалью и неизвестно каким образом выжившие до сих пор, все-таки боялись урусских стрел намного больше бывшего кешиктена Хусы, и потому его бич свистел не переставая. Погонять двуногий скот было лучше, чем собирать лошадиный навоз для кизяков, и потому Хуса хоть и страдал, но старался вовсю.

– Шивились, чиортовы дэти, – шипел он, вытягивая бичом очередную слишком медлительную спину.

Хусе было все равно, из какой страны раб, к которому были обращены его слова. Он знал, что у рабов имеется одна интересная особенность – они намного быстрее самих завоевателей учат язык страны, в которую вторглись их хозяева. И порой очень быстро находят много общего с коренными жителями, при случае вместе с ними с удовольствием взрезая горла и животы хозяев захваченным оружием. Поэтому сейчас Хуса, ничуть не сомневаясь в результате, пользовался небогатым набором известных ему урусских слов – и рабы его понимали.

Под прикрытием самодельных щитов эти оборванные, полуголые, грязные подобия людей стараниями Хусы довольно резво бегали к крепостному рву, постепенно заполняя его мешками с землей, камнями и вязанками хвороста. Еще немного – и через неодолимую преграду, заполненную ледяной весенней водой, будет построен надежный мост, который невозможно будет ни сжечь, ни сломать бревном или камнем, брошенным со стены.