– Приветствую тебя, воевода!

– И тебе поздорову, мил-человек, – ровно ответил Федор Савельевич. – С чем пожаловал?

Гость, назвавший себя иберийцем, ткнул пальцем в сторону купца из Поднебесной, под командой которого мужики тащили из Ивановой кузни в сторону башни какую-то уж совсем несуразную штуковину.

– Я видел ночью, как из руки того человека родился гром и тысячи солнц сожгли повозку, – возбужденно заговорил ибериец. – У себя на родине я слышал об этом искусстве, но никогда не видел.

Воевода пожал плечами.

– А я и не слышал и не видел. Но, думаю, ордынцам оно придется по вкусу.

Ибериец прижал руку к сердцу. Глаза его горели.

– Сыны моей родины веками бились против орд диких сельджуков и тоже накопили кое-какие знания. Ты выслушаешь меня, воевода?

Пыл горца был искренним. Да и потом – грех отказываться, когда помощь предлагают. Вон Игнат намедни хорошую идею предложил. Глядишь, еще пара таких идей – и появится хоть какой-то шанс отстоять город.

Воевода кивнул.

– Говори. Сейчас нам кажная дельная мысль важна. Вон видишь, купцы да охотники все меха да звериные шкуры задарма отдали, чтобы крыши не сразу от зажженных стрел занялись. Ты что получше придумал?

– Как это? – удивился ибериец. – Зачем на крышу меха?

– А затем, – хмыкнул воевода. – У нас на Руси весна не то, что у ваших теплых морей. У нас марток – наденешь десять порток. Вишь, вон бабы землю в воде разводят, в той грязи шкуры вымачивают, а после их на крыши стелят. Мокрые меха ночью морозец прихватит – вот и думай, загорится ли ледышка напополам с землей, когда ордынцы начнут горящими стрелами град осыпать?

– Вах, ловко придумано! – восхищенно воскликнул ибериец, прищелкнув пальцами.

– То-то и оно, – сказал воевода. – А ты чего дельного присоветуешь?

– Показать надо. Туда сходить.

Горец ткнул рукой в сторону реки.

– Ну что ж, надо – так сходим, – кивнул Федор Савельевич.

Стоящий рядом с воеводой десятский скользнул равнодушным взглядом по гостю и едва заметно качнул копьем, словно острием в небе круг рисовал. И только что вроде бы и не было никого – а под всходами тут же, откуда ни возьмись, нарисовался десяток конных дружинников в полной боевой сброе. В поводу у двоих гридней было по оседланному коню – для воеводы и для своего старшого.

– Пошли, что ль? – сказал воевода.

От взгляда иберийца не укрылось появление витязей из ниоткуда. В его глазах промелькнуло уважение – у хорошего командира воины знают свою службу без лишних слов – все давно обговорено и отработано до мелочей.

Кивнув, он сбежал вниз по всходам и птицей взлетел в седло. Ненамного отстали от него воевода с десятским. Разбрызгивая копытами стылую грязь, кавалькада выехала за городские ворота и полетела к реке вдоль рва, в котором все еще копошились люди…

Горожане работали до изнеможения, никем не подгоняемые, ибо работа для себя не требует ни кнута, ни пряника. Тем более, когда от той работы зависит, будешь ли ты жить на белом свете либо ляжешь в землю безвременно вместе с теми, кто дороже самой жизни твоей.

В больших жбанах с густой земляной жижей бабы вымачивали дорогие меха, за которые в иных странах купцы отдавали целое состояние, а после крыли ими соломенные крыши домов. Жаром пылали кузни, оглашая воздух непрерывным грохотом тяжелых молотов и перезвоном малых.