На балкон терема вышла княгиня с шелковым свертком на руках. Из вороха плетеных кружев смотрели на мир два любопытных глаза. Следом за княгиней ковыляла нянька, пряча лицо от ветра в воротник бараньей шубы.

– Солнце-то какое, – еле слышно проговорила княгиня. – Словно кровью умытое…

– Да Бог с тобой, дитятко, – перекрестилась Петровна. – Солнце как солнце. Весна на дворе, люди вон работают…

– Не последняя ли то весна… – прошептала княгиня.

Тень пробежала по лицу старой няньки.

– Матушка княгиня, – сурово проговорила старая нянька. – Дозволь слово молвить?

Молодая женщина кивнула.

– Последняя то весна или не последняя – одному Богу ведомо, – решительно сказала Петровна. – Беда из Степи идет – про то всем известно, но кликать ее по-любому не след.

– Твоя правда, нянюшка, – слабо отозвалась княгиня.

– Ну, а коли моя правда, то я вот что мыслю, – продолжала нянька. – Дитё-то у нас в шибко красивые одежки запеленуто. Я слыхала, народ судачит, мол, Орда никого не щадит, а судя по битве на Калке, князей в первую очередь.

– Я помню, как погиб мой батюшка князь Мстислав Святославич, – медленно проговорила княгиня.

– Да уж, не приведи Господь, – вновь перекрестилась нянька. – Нехристи, на живых людей доски настлать и на тех досках всей Ордой пировать! Да как их после этого земля носит?..

– Ты зачем пришла, Петровна? – резко бросила княгиня, сверкнув очами. И куда подевалась убитая горем вдова? Старая нянька аж съежилась под взглядом молодой женщины. Поняла – заговорилась по-старушечьи, о запретном вспомнила.

– Так я ничего, матушка… Прости Христа ради. Я чего сказать-то хотела? Может, князя в другие пеленки завернуть, в мужицкие? Авось малое дитятко и не тронут. Князей-то Орда ох как ненавидит…

Княгиня задумалась ненадолго, а после вновь обратила взгляд к солнцу.

Лучи светила красили полупрозрачные белые облака в багряное. Сквозь эту окровавленную пелену тусклое солнце наблюдало за копошащимися внизу людьми равнодушно и зловеще.

Подул ветер, сдернув с небес багряные полотнища, как опытный лекарь срывает с раны присохшую холстину. На светило набежала темная туча. Княгиня зажмурилась. Уж не видение ли? Словно и вправду кто-то страшным глазом цвета ночи глянул на нее сквозь разрыв небосвода, а после натянул на око черную повязку.

Княгиня повернулась к няньке и протянула ей ребенка.

– Только крест не снимай, – сказала она. – По кресту, глядишь, когда-нибудь выжившие русичи узнают истинного князя Козельского.

* * *

Переход был стремительным, насколько позволил проливной дождь и полоса непролазной грязи, в которую превратилась дорога. Собрав в соседних туменах всех свободных лошадей, Субэдэ повелел неслыханное – выпрячь из повозок, влекущих детали осадных орудий, медлительных волов и верблюдов и впрячь в них боевых степняцких коней.

Конь степняка привычен ко всему, но для породистого скакуна сотника Тэхэ это было внове. Широкий кожаный ремень давил на грудь, земля разъезжалась под ногами. Конь поначалу заупрямился, но откуда-то сзади прилетал резкий окрик, за которым последовал жгучий хлёст длинной плети, ожегший круп и спину. И конь поневоле потащил непривычный груз как и сотни других ордынских лошадей.

Всю ночь длился переход.