– Во-во, что я говорил? – хмыкнул Семен.

– Переверни, – приказал воевода.

Митяй легко, словно тряпичную куклу, стряхнул с плеча пленника и поставил на ноги. Тот разинул рот и задышал, словно сом, вытащенный на берег.

– Кто языку обучал? – спросил воевода, когда пленник немного пришел в себя.

– Никто не обучал, – мрачно ответил Тэхэ. – Рязань брал. Коломна брал. Владимир брал. Много урусский земля гулял. Сам язык узнавал.

Тень пробежала по лицу воеводы.

– Башковитый попался, – сквозь зубы процедил он. – Прям самородок. Ну, вой, ведите самородка в детинец, толковать с ним будем.

Митяй положил руку на плечо сотника и слегка подтолкнул. И тут же придержать пришлось, иначе не миновать бы тому падения носом в лужу – Митяй порой силушку не рассчитывал. Особо, когда про сожженные русские города слышал от того, кто принимал в том сожжении не последнее участие.

Воевода с Семеном пошли следом.

– И что? Близко ли Орда? – спросил воевода вполголоса, чтоб не слышали горожане, те, что остались сзади судачить о небывалом подвиге козельского купца.

– Близехонько, – так же тихо ответил Семен. – Думаю, завтра с утра здесь будут.

– Добро, – нехорошо усмехнулся воевода. – Гостинцы мы им уже приготовили.

* * *

Дед Евсей напрягся и разлепил глаза. Сделать это было непросто – на веки словно кто по железному рублю положил. Ох, и крепка оказалась медовуха!

Едва мир перестал плавать в размытой дымке, дед – откуда только прыть взялась! – метнулся к самострелу и сноровисто навел его на противоположный угол.

В том углу, скрестив ноги по-восточному, спокойно сидел крестоносец и аппетитно уминал хлеб с сыром.

– Энто как же… как же понимать-то? – закричал Евсей. Голос его сорвался на писклявую ноту и оттого крик прозвучал совсем не так грозно, как хотелось бы.

Крестоносец на мгновение оторвался от еды, внимательно посмотрел на направленное ему в грудь жало болта, после перевел взгляд на деда и спокойно произнес:

– Ты бы лучше крикнул кому, чтоб воды принесли.

После чего снова задвигал челюстями, причмокивая смачно и с удовольствием.

Дед украдкой прокашлялся в кулак, сморгнул остатки сонной мути, но звать никого не стал, а вопросил строго, по-прежнему не сводя с пленника взведенного самострела:

– Эт кто ж тебя развязал, лихоимец?

Крестоносец пожал плечами:

– Да я сам и развязался. И чего бы не развязаться, если вы вязать не умеете?

Дед оскорбился.

– Кто вязать не умеет?

На балке, к которой был давеча привязан крестоносец, еще болтались обрывки ремней.

– А ну, – кивнул на балку Евсей, – руки-то клади! Счас поглядим, кто вязать не умеет.

Крестоносец не спеша дожевал хлеб, отряхнул руки и поднялся во весь свой огромный рост.

– Знаешь чего, старик, – сказал он, потягиваясь, отчего грозно зазвенела его кольчуга, – пойду я, пожалуй.

«Такого поди и болт не сразу остановит», – промелькнуло в голове Евсея. Он вскинул самострел на уровень лица пленника и положил палец на спусковую скобу.

– А ну! Руки! – произнес он тихо.

Крестоносец, сделавший было шаг вперед, взглянул на лицо старого дружинника и, вернувшись на прежнее место, послушно положил руки на балку. Его губы скривились в усмешке.

– Да и то правда. Вяжи. Только подумай сначала, сколько раз я мог свернуть тебе шею, пока ты спал.